Чтение онлайн

Трудно сказать, насколько сами авторы этого налогового компромисса воспринимали его именно как стратегию восстановления классовой власти. Поддержание фискальной дисциплины — самостоятельный вопрос, не обязательно предполагающий, в отличие от монетаризма в более общем понимании, регрессивное перераспределение богатства. Маловероятно, чтобы, например, Феликс Роатин, представитель коммерческого банка, обслужившего сделку между городом, государством и финансовыми компаниями, думал о восстановлении классовой власти. Он мог «спасти» город только путем удовлетворения интересов инвестиционных банкиров, постепенно снижая уровень жизни большинства ньюйоркцев. А вот инвестиционные банкиры, как Уолтер Ристон, например, почти наверняка думали именно о восстановлении власти своего класса. В конце концов, он и так приравнивал любые формы государственного вмешательства, проводимые в США или Великобритании, к коммунизму. И для Уильяма Саймона, министра финансов США при президенте Форде (впоследствии возглавившего ультраконсервативный Olin Foundation), восстановление классовой власти почти наверняка было одной из целей. Он вполне одобрительно отнесся к тому, как развивались события в Чили, и убедительно советовал президенту Форду воздержаться от любой помощи НьюЙорку («Форд — городу: умри!» — такой заголовок появился в NewYorkDailyNews). В любом случае условия договора должны «иметь настолько карательный характер, и в целом вся история должна быть настолько устрашающей, чтобы никакому другому городу и никакой политической группировке не ггришло в голову когда-либо пойти этим путем» [49] .

Серьезное сопротивление суровым мерам могло, по мнению Фримана, замедлить «контрреволюцию сверху, но не остановить ее. В течение нескольких лет многие достижения рабочего класса города Нью-Йорка были утрачены». Большая часть городской социальной инфраструктуры была уничтожена, состояние физической инфраструктуры (например, системы метро) серьезно ухудшилось из-за недостатка инвестиций и средств на текущее обслуживание. Повседневная жизнь в Нью-Йорке «становилась все более суровой, а атмосфера в обществе — недоброй». Постепенно городские власти, муниципальные профсоюзы, рабочий класс Нью-Йорка лишились «большей части влияния, которое они себе обеспечили за последние три десятилетия» [50] . Деморализованный рабочий класс был вынужден принять новую реальность.

Для инвестиционных банкиров Нью-Йорка город по-прежнему представлял интерес. Они использовали возможность реструктуризации долгов в свою пользу. Их основным приоритетом стало создание «хорошего делового климата» в городе. Это предполагало формирование инфраструктуры, соответствующей потребностям бизнеса (особенно в области телекоммуникаций), с использованием общественных ресурсов, а также предоставление субсидий и налоговых стимулов частным капиталистическим предприятиям. Вместо системы социального обеспечения граждан развивалась система поддержки корпораций. Лучшие компании объединили усилия, чтобы сформировать имидж Нью-Йорка как культурного и туристического центра (тогда и был придуман знаменитый лозунг «Я люблю Нью-Йорк»). Господствующая элита теперь открыто поддерживала привлечение в город представителей всевозможных культурных течений. Нарциссизм и самолюбование, исследование своего внутреннего мира, своей личности и сексуальности стало лейтмотивом буржуазной городской культуры. Артистическая свобода и права художника при поддержке культурных организаций города привели к неолиберализации искусства. «Безумный Нью-Йорк» (как говорил Рем Кулхаас) вытеснил из памяти образ демократического Нью-Йорка [51] . Городская элита постепенно смирилась с фактом существования разнообразных стилей жизни (в том числе сексуальных предпочтений и пола) и растущего разнообразия потребительских ниш (особенно в области культуры). Нью-Йорк стал эпицентром постмодернистских культурных и интеллекту-* альных экспериментов. В то же время инвестиционные банкиры провели реструктуризацию экономики города в соответствии с интересами финансовой сферы и вспомогательных областей, таких, как юридические услуги и средства информации (значительно оживившиеся благодаря притоку средств). Эти перемены соответствовали и росту диверсификации потребления (джентрификация и «возрождение» отдельных кварталов играли заметную роль и приносили немалые прибыли). Городские власти все больше воспринимались как предпринимательская, а не социалдемократическая или управленческая организация. Конкуренция в рамках города за инвестиционный капитал превратила правительство города в орган управления на основе общественно-частных партнерств. Городской бизнес все чаще велся за закрытыми дверьми, сужалась демократическая и представительская функция местного правительства [52] .

Та часть Нью-Йорка, которую населяли рабочие и этнические эмигранты, снова оказалась в тени. Тут разворачивалась страшная по масштабам эпидемия расизма и наркомании, достигшая пика в 1980-е годы, когда молодые жители этих кварталов все чаще умирали, попадали в тюрьму, оказывались бездомными. Началась эпидемия СПИДа, продолжавшаяся и в 1990-е годы. Перераспределение благ с помощью насилия и криминала стало одной из немногих возможностей для бедноты. В ответ власти были готовы признать целые кварталы обедневших маргиналов преступниками. Жертвы проводимой политики оказались сами повинны во всех своих бедах. Мэр Джулиани прославился тем, что встал на защиту интересов приобретавшей растущее влияние буржуазии Манхэттена, уставшей от соседства с бедностью и криминалом.

Способ выхода Нью-Йорка из финансового кризиса стал новым инструментом, который использовался неолибералами в США во времена правления Рейгана и позже, в 1980-е годы, в работе МВФ. Был утвержден принцип, в соответствии с которым при возникновении конфликта между интересами финансовых организаций и кредиторов, с одной стороны, и благополучием граждан, с другой стороны, приоритетными признавались интересы кредиторов и финансистов. Государству отводилась задача обеспечения хорошего делового климата, а не удовлетворения потребностей населения в целом. Табб делает вывод, что политика администрации Рейгана в 1980-х явилась, по сути, «нью-йоркским сценарием» 1970-х, «разыгранным в масштабах страны» [53] .

Моментально эти принципы начали использовать в масштабах страны. Томас Эдселл (журналист, который писал много лет репортажи из Вашингтона) опубликовал в 1985 году провидческие слова:

«В 1970-е годы бизнес научился действовать как единый класс, подавляя соревновательные инстинкты в пользу слаженных действий в законодательной сфере. Прошли времена, когда отдельные компании добивались тех или иных решений в свою пользу… Теперь в политической стратегии бизнеса доминирующей темой стали общие интересы, связанные с законами по защите интересов потребителей, реформой трудового законодательства, с введением благоприятного налогообложения и антимонопольного законодательства» [54] .

Для достижения этих целей бизнес нуждался в политическом инструменте и поддержке избирателей. В качестве такого инструмента бизнес начал активно пытаться использовать республиканскую партию. Важным шагом было образование влиятельного политического комитета с целью формирования, по пословице, «наилучшего правительства, которое только можно купить за деньги». «Прогрессивное» законодательство, связанное с финансированием предвыборных кампаний и принятое в 1971 году, фактически легализовало коррупцию. Важнейшие решения Верховного суда принимались начиная с 1976 года, когда право корпораций совершать неограниченные пожертвования в пользу политических партий и комитетов впервые оказалось под защитой Первой поправки, гарантирующей права граждан (в данном случае корпораций) на свободу слова [55] . Комитеты политических действий (комитеты в поддержку политического кандидата или партии, а также официально регистрируемые общественные организации США, занимающиеся сбором средств для пропаганды тех или иных идей.— Примеч. пep.) могли теперь обеспечивать финансовое доминирование любой ' из политических партий на основе интересов корпораций, финансовых групп, профессиональных ассоциаций. Число корпоративных политических комитетов, которых в 1974 году было 89, возросло к 1982 году до 1467. Эти комитеты были готовы финансировать влиятельных членов любой партии при условии, что интересы самих корпораций были ими удовлетворены. Время от времени корпоративные политические комитеты оказывали поддержку и правым силам. В конце 1970-х годов Рейган (в то время губернатор Калифорнии) и Уильям Саймон попытались вынудить некоторые комитеты поддержать кандидатовреспубликанцев правого толка [56] . Каждый политический комитет мог внести не более 5000 долл. для одного кандидата, поэтому комитеты, представляющие разные корпорации и отрасли, были вынуждены в дальнейшем объединить усилия. Так начали возникать альянсы, основанные.в первую очередь на классовых интересах.

Желание республиканской партии стать представителем «класса, составляющего большинство ее электората», как замечает Эдселл, было прямо противоположно «идеологически амбивалентному» имиджу демократов, основанному на том, что «связи этой партии с разнообразными группами общества разрозненны, и ни одна из этих групп — женщины, афроамериканцы, профсоюзы, пожилые граждане, латиноамериканцы, городские политические организации — не составляет большинства электората». Зависимость демократов от пожертвований «денежных мешков» объясняет приверженность многих прямым интересам бизнеса [57] . Демократы пользовались поддержкой избирателей, но не могли открыто высказываться в пользу антикапиталистических или антикорпоративных решений без риска испортить отношения с влиятельными финансовыми кругами.

Для захвата власти республиканская партия нуждалась в устойчивом электорате. Примерно в это время республиканцы попытались установить альянс с правыми христианами. Последние не проявляли до этого момента политической активности, но появление «морального большинства» Джерри Фолуэлла (Jerry Fallwell) в 1978 году многое изменило. Теперь республиканская партия могла опираться и на избирателей, поддерживающих христианское движение. Республиканцы апеллировали также и к культурному национализму белых американцев, относящихся к рабочему классу, к их ущемленному чувству моральной справедливости (ущемленному потому, что эти люди жили в условиях постоянной экономической нестабильности и чувствовали, что лишены многих преимуществ в результате проводимой политики «позитивной дискриминации», направленной на восстановление прав меньшинств). Эту часть электората можно было привлечь с помощью позитивных (религия, культурный национализм) и негативных (скрытый и явный расизм, гомофобия [58] , антифеминизм) идей. Проблема заключалась не в капитализме или неолибералйзации культуры, а в «либералах», которые злоупотребляли государственной властью с Целью удовлетворения интересов отдельных групп (афроамериканцев, женщин, защитников окружающей среды и т. п.). Получающие серьезную финансовую поддержку движения неоконсервативных интеллектуалов (во главе которых стояли Ирвинг Кристол и Норман Подгорец, а также журнал Commentary) поддержали эту позицию, апеллируя к морали и традиционалистским ценностям. Поддерживая поворот к неолиберализму экономически, но не культурно, они критиковали излишнюю активность так называемой «либеральной элиты», таким образом очерняя сам термин «либеральный». Цель — отвлечь внимание от капитализма и корпоративной власти и их причастности к экономическим или культурным проблемам, возникавшим из-за растущей коммерциализации и индивидуализма.

С тех пор порочный альянс крупного бизнеса и консервативных христиан, поддержанный неоконсерваторами, постепенно укреплялся, истребляя внутри республиканской партии все либеральные настроения (заметные еще в 1960-е годы), особенно после 1990 года, и превращая ее в относительно однородную политическую силу правого толка [59] . Не в первый и не в последний раз в истории социальная группа под воздействием навязанных убеждений стала голосовать против собственных материальных, экономических и классовых интересов в силу культурных, национальных и религиозных причин. В некоторых случаях, однако, можно даже говорить не о навязанных идеях, а о сознательном выборе, так как существует множество подтверждений тому, что христиане-протестанты (не более 20% населения), составляющие основную массу «морального большинства», с радостью поддержали союз крупного бизнеса с республиканской партией. Они расценивали это как одно из средств пропаганды собственных моральных ценностей. Именно это и произошло в случае с сомнительной и законспирированной организацией христианских консерваторов, члены которой составляли большинство в Совете по национальной политике, основанном в 1981 году, «чтобы выработать стратегию поворота страны вправо» [60] .

Демократическая партия была расколота необходимостью хотя бы частично удовлетворять корпоративные и финансовые интересы и в тоже время совершать определенные шаги, направленные на улучшение материальных условий жизни своих избирателей. В период правления Клинтона партия сделала выбор в пользу корпоративных интересов и неолиберальная политика (как, например, в случае с реформой социальной системы) возобладала [61] . Но, как и Феликс Роатин, Клинтон вряд ли с самого начала собирался действовать именно таким образом. Вынужденный искать способы преодоления огромного бюджетного дефицита и стимулировать рост экономики, он пытался снижать процентную ставку путем сокращения дефицита. Это потребовало бы либо серьезного повышения налогов (что означало бы политическое самоубийство), либо сокращения бюджетных расходов. Выбирая второй вариант, президент, как выразились Ергин и Станислау, «предавал своих традиционных сторонников, чтобы ублажить богатых». Как признался Джозеф Стиглиц, бывший одно время председателем Экономического совета при президенте Клинтоне, «мы смогли заставить бедных затянуть пояса и одновременно позволили богатым вздохнуть свободнее» [62] . Социальная политика в итоге оказалась в руках кредиторов с Уолл-стрит (примерно то же произошло когда-то в НьюЙорке). Последствия были вполне предсказуемыми.