Чтение онлайн

Уже на этой стадии Великой северной войны стало очевидным, что, по мере того как все ее участники внутренне слабеют, Россия становится сильнее. Многие дворяне и магнаты Великого княжества Литовского находились в состоянии открытой вражды с польским монархом Августом II, считая, что его политика проводится скорее в интересах Саксонии, чем Речи Посполитой. Земельная аристократия Курляндского герцогства (номинально лояльного королю Речи Посполитой) все больше и больше опасалась, что их земли станут постоянным полем битвы сопредельных монархов — шведского и польского королей и русского царя — и что борьба эта может положить конец «исконным правам» курляндских землевладельцев. Соответственно, курляндцы пытались сохранять нейтралитет. Земельная аристократия Шведской Ливонии и Эстонии уже пострадала от политики шведской короны, направленной на сокращение поместий, и некоторые ее представители поглядывали на восток в поисках выгод, которые может принести сотрудничество с русским монархом. В находящейся между ними Польской Ливонии землевладельцы осознавали шаткость своих позиций, поскольку понимали, что их земли открыты вторжениям со всех сторон. Фактически, на эти земли вторглись сразу же, как только шведские войска вышли из Эстонии и направились в Литву. Отношение к польско-литовскому королю Августу II здесь также было далеким от восторженного. Городской патрициат Риги взвешивал, какая из сражающихся стран могла бы послужить защитой от всех остальных, тогда как большая часть крестьянского населения — эстонцев, латышей и литовцев — более всего заботилась о том, чтобы держаться от войны как можно дальше и сохранить себя и свои семьи. Некоторые из латышских и эстонских крестьян присоединялись к шведским войскам, а многие другие были рекрутированы оккупировавшими их армиями для земляных и строительных работ, перевозок и других повинностей. Наиболее важным мотивом действий для крестьян была не лояльность, а стремление выжить: на тот момент не существовало государств, лояльность которым могла быть очевидной для крестьян. Их непосредственные господа точно так же не знали, в какую сторону обратить свои взоры; помимо этого, ни один из соперничавших монархов не выглядел на тот момент потенциальным победителем.

Борьба продолжилась в 1707 г., когда шведский король Карл, воодушевленный победами в Речи Посполитой, обратил все внимание на Россию. Однако Петр смог усилить свои позиции на севере, основав в 1703 г. свою новую столицу Санкт-Петербург в устье реки Невы; вслед за этим он в 1704 г. отвоевал Нарву и обновил свою армию. Активные столкновения шведской и русской армий продолжались в 1708 г. на территории Эстонии, несмотря на то что основная армия короля Карла располагалась на тот момент на юге и двигалась к Москве. Здесь король просчитался: он повернул на Украину и потерпел сокрушительное поражение при Полтаве в 1709 г. Шведская армия рассыпалась, а Карл бежал в Турцию, чтобы перегруппировать свои силы и спланировать возвращение. Двуличный торг между Петром и Августом II Польским завершился возвращением последнего на трон Речь Посполитой при условии, что Август будет продолжать поддерживать Россию в борьбе за окончательное изгнание шведов с побережья Балтики, получив за это территории шведской Ливонии. Карл вернулся в Швецию в 1714 г., планируя новые военные предприятия, но в 1718 г. стал жертвой покушения и погиб. На шведском троне ему наследовала сестра Ульрика Элеонора, правившая два года; преемником в 1720 г. стал ее муж Фридрих I.

В правление Ульрики шведская знать снова начала добиваться возвращения властных полномочий, отобранных у нее в рамках проведения абсолютистской политики шведской короны на протяжении всего XVII столетия. К моменту, когда к власти пришел Фридрих I, значительная часть шведской знати успела потребовать и добиться от монархии менее авантюрной внешней политики. Заключив два договора — в 1720 и 1721 гг., — Швеция урегулировала свои проблемы на Балтике, сначала с Речью Посполитой, потом с Саксонией и, наконец, с Россией. По Ништадтскому договору 1721 г. Ливония, Эстония и другие территории к северу переходили к России; Рига сдалась русским еще в 1709 г. Таким образом, шведское правление на побережье пришло к завершению. Речь Посполитая, сильно ослабевшая из-за внутренних политических противоречий и пострадавшая от того, что Россия нарушила свое обещание относительно Ливонии, смогла, однако, сохранить сюзеренитет над Курляндским герцогством и Польской Ливонией. Петр Великий добился своей цели и вытеснил с побережья самого сильного из своих соперников. Теперь его прежняя союзница — Речь Посполитая — более не представляла значительной угрозы, поскольку царь получил для себя портовые города на Балтике.

Существуют различные мнения по поводу того, была ли Великая северная война более разрушительной для региона, чем продолжительные Ливонские войны конца XVI — начала XVII столетия. Военные действия, приведшие к распаду Ливонской конфедерации, продолжались дольше и имели более длительные перерывы, когда борьба временно прекращалась, и это давало больше возможностей для восстановления. Северная война была короче; в ней участвовали более значительные армии, сражавшиеся на территории побережья. Обе войны были слишком долгими для мирного населения, особенно крестьянского, переживавшего их как бесконечную череду набегов и мародерства, когда внезапные вспышки насилия воспринимаются как элемент повседневной жизни. В обеих войнах все армии, пересекавшие побережье, предъявляли местному населению значительные требования. В Северной войне русские войска особенно часто прибегали к стратегии выжженной земли, особенно на эстонских территориях, поскольку русские стремились не оставить Швеции ресурсов для возможного возвращения, основываясь на том, что в начале войны шведская армия казалась непобедимой. Часто цитируемые доклады жестокого русского военачальника Бориса Шереметева царю Петру содержат и откровенные любования сценами грабежей, мародерства, изнасилований и убийств, а также описания депопуляции эстонских и ливонских земель посредством переселения тысяч их жителей на территорию России (среди переселенных был переводчик Библии на латышский язык пастор Эрнст Глюк).

Гибель людей, прямо или косвенно вызванная военными действиями, многим казалось недостаточной Божьей карой — во время Северной войны люди умирали также от голода и болезней. Особенно страшный голод постиг побережье еще до начала войны (в 1695–1697 гг.), а вот эпидемия чумы постигла этот регион в самый разгар сражений. Голод 1695–1697 гг. в действительности был явлением, присущим всей Северной Европе: в некоторых районах Ливонии от него вымерло до четверти населения еще до начала войны в 1700 г. Одним из последствий голода до и во время войны стал резкий рост преступности: доведенные до нищеты голодные люди и семьи скитались по сельской местности, грабя и убивая более удачливых. В 1697 г. Риге, согласно городским записям, пришлось столкнуться с вторжением 2250 нищих. Чума — наиболее опасная из эпидемий, периодически поражавших население побережья в XVII в., — на этот раз была общим восточноевропейским бедствием, сначала постигшим Турцию, Венгрию и Польшу (1707); потом, в 1708 г., — Силезию и Литву, в 1709 г. эпидемия достигла Курляндии и в 1710 г. — Шведской и Польской Ливонии, а также Эстонии. На побережье потери от этой эпидемии были гораздо большими, чем от предшествующих. Например, в Жемайтии, по оценкам, потери составили около половины населения; такие же потери пришлось испытать как городскому, так и сельскому населению Курляндии. По некоторым оценкам, латышскоговорящее население Ливонии уменьшилось с 136 тыс. человек до эпидемии до 52 тыс. сразу после нее. В Эстонии население Таллина сократилось на три четверти, а сельское население — примерно наполовину. Разумеется, все эти оценки являются приблизительными, и не все районы пострадали в равной степени. В сельской местности резкая депопуляция в краткосрочной перспективе ухудшила отношения между выжившими крепостными крестьянами и их господами: первые часто бежали в поисках лучшей жизни под покровительство других землевладельцев, обещавших лучшие условия труда, тогда как последние стремились привязать оставшихся крестьян к своим поместьям еще более крепкими узами, в том числе насильственно. Сокращение рабочей силы в регионах, пострадавших от эпидемии, нанесло сельской и городской экономике побережья удар, последствия которого чувствовались, по меньшей мере, на протяжении жизни еще одного поколения.

В результате этих демографических катастроф в начале XVIII в. численность населения на побережье Балтики находилась на беспрецедентно низком уровне. Согласно оценкам, население Эстонии (ставшей частью Российской империи с 1721 г.) упало с 350 тыс. человек в 1695 г. до примерно 120–140 тыс. человек ко времени Ништадтского мира (1721). Население Ливонии (как латвийской, так и эстонской части, которые также перешли к России в 1721 г.) также упало — с примерно 503 тыс. человек в 1700 г. до 333 тыс. человек; население Польской Ливонии уменьшилось со 103 тыс. человек в 1700 г. до 70 тыс.; население Курляндии, которая пострадала несколько меньше, сократилось с 211 тыс. в 1683 г. до 209 тыс. человек. Наконец, население Великого княжества Литовского после Северной войны уменьшилось с 4,5 до 1,7 млн человек. С высокой вероятностью в начале прославленного века Просвещения на побережье насчитывалось меньше эстонцев, латышей и литовцев, чем в начале XVI столетия.

В начале XVIII столетия Балтийское побережье было полем битвы региональных держав, однако к концу его оно стало частью западных территорий Российской империи. Швеция была изгнана с восточных берегов Балтики к 20-м годам того же века, а Речь Посполитая обнаруживала все меньшую способность препятствовать России вмешиваться в ее внутренние дела. В Западной и Центральной Европе соперничающие державы сражались в серии войн за наследство, одновременно стремясь консолидировать европейские колонии в Новом Свете. В то же время передовые мыслители Франции, Англии и германских земель выдвинули и развили идеи Просвещения, публикуя бессмертные сочинения, посвященные общественному договору, совершенствованию человека и разделению властей.

В Ливонии и Эстонии новая российская правящая элита, сменившая шведскую достигла соглашения с региональной и местной землевладельческой верхушкой в целях обеспечения общественного и политического порядка и установления эффективного управления крепостными крестьянами — эстонцами, латышами и литовцами. Были подтверждены прежние административные границы, а также созданы новые, расколовшие существующие языковые общности прежней Ливонии и поделившие эстонцев на две части. Латышское население также оставалось разделенным между Южной Ливонией, с одной стороны, и Курляндским герцогством и Латгалией — с другой; при этом Курляндия и Латгалия продолжали оставаться под юрисдикцией Речи Посполитой. По отношению к высшим классам вновь обретенных западных территорий Россия поступала по-разному — в Эстонии и Ливонии демонстрировала снисходительность, в Польше и Литве — была навязчивой. Лишь в последней четверти XVIII в. петербургское правительство Екатерины II завершило задачу, поставленную еще Петром Великим, — окончательно привести Речь Посполитую под юрисдикцию России.

В обращении с местными элитами правительству России нужно было прилагать лишь минимум усилий, чтобы добиваться политического подчинения. В Ливонии и Эстонии высшие слои общества так быстро поменяли приоритеты и вместо шведского короля стали поддерживать русского царя, что происходивший процесс можно описать как исполнение планов обеих сторон. Ливония и Эстония относились к Романовым настолько же благожелательно, как и сами Романовы — к ним. К концу века, после того как был завершен гораздо более сложный процесс поглощения Речи Посполитой, Российская империя стала граничить на западе с двумя новыми соседями — королевством Пруссия и Австрийской империей Габсбургов. Такая близость к Центральной Европе оставалась важной, по крайней мере, в культурном отношении. Несмотря на то что местные правящие классы побережья переориентировались в своих политических предпочтениях на Восток и служили — как в военном, так и в государственном аспектах — русскому царю, культурные и религиозные корни тесно связывали их с Центральной и Западной Европой. В некотором смысле сами монархи из династии Романовых ориентировались на Запад — например, Екатерина была немкой по происхождению и состояла в переписке с такими значимыми фигурами Просвещения, как Вольтер и Дидро; в российских придворных кругах все больше и больше использовался французский язык, и, таким образом, очевидно «западный» культурный облик высших классов Балтийского побережья воспринимался даже с некоторым завистливым уважением, по крайней мере до определенного момента. В XVIII столетии высокой оценке этого культурного родства соответствовало и чувство удовлетворения от установления российского контроля над старыми ганзейскими городами — Ригой и Ревелем (Таллином), поскольку предполагалось, что из этих городов западное влияние будет распространяться дальше по России, облегчая задачу вестернизации страны.

В 1710 г. командование русской армии и царь Петр I приняли капитуляцию рыцарств (нем. Ritterschaften [14] — корпорации, объединявшие знать) Ливонии и Эстонии, а также жителей Риги, Курессааре на острове Сааремаа (Эзель), Пярну, Таллина и других крупных городов побережья к северу от Курляндии. Северная война еще долго продолжалась на других театрах военных действий до заключения Ништадтского мира в 1721 г., но для основных центров побережья, истощенных военными потерями и чумой, она закончилась. Соглашения о капитуляции были составлены так, чтобы предоставить максимальную свободу действий русскому царю, аристократии и городскому патрициату, — положение крестьян, разумеется, не стало предметом переговоров. Было подтверждено, что лютеранство является основной конфессией двух балтийских территорий, теперь официально называемых губерниями — Лифляндской и Эстляндской (от немецких слов Liefland и Estland). Также были подтверждены права правящих классов и официальное использование немецкого языка на уровне местной администрации. Говорят, царь Петр заметил во время переговоров, что будет только справедливо использовать в этих провинциях немецкий язык, поскольку там живут только немцы.

Лишь земельная аристократия (и с ограничениями — городской патрициат) была допущена в структуры управления. Притязания рыцарств основывались на документе 1561 г. под названием «Привилегии Сигизмунда Августа», где польский монарх даровал им значительные права; однако оригинал документа был утрачен. Шведское правительство в XVII в. отказывалось признавать юридическую силу этих так называемых «привилегий», поскольку не существовало их документального подтверждения, однако Петр I не колебался. Соглашения о капитуляции в полном объеме восстановили все права и привилегии, аннулированные или сокращенные шведами; среди прочего, это означало, что те земли, на которые претендовало правительство Швеции в соответствии с проведенным им процессом «сокращения поместий», теперь в полном объеме возвращались в распоряжение рыцарств. Таким образом, практическим следствием всех российских обещаний и подтверждения существующих порядков стало то, что рыцарства и городской патрициат получили в теории большую автономию, чем когда-либо имели.