Чтение онлайн

Очевидным символом сохранявшейся в сельской местности власти балтийских немцев являлась сама усадьба помещика — центр управления поместьем. В Эстляндии и Северной Лифляндии (эстонские территории) преданы огню 120 и 47 помещичьих домов соответственно; в Южной Лифляндии и Курляндии (латышские земли), сожжены, соответственно, 183 и 229 таких домов. На протяжении 1905 г., по примерным подсчетам, было уничтожено или серьезно повреждено около 40 % всех помещичьих усадеб. В литовских провинциях главными целями являлись русскоязычные сельские школы (вызывавшие ненависть местных жителей на протяжении сорока лет), российские чиновники и другие символы царской власти. Крестьяне прекратили платить налоги и вносить выкупные платежи, выплачиваемые правительству в обмен на освобождение 1861 г. Предъявлялись требования об организации начального и среднего образования на литовском языке и о предоставлении литовским католикам возможности занимать государственные должности. В этот период уничтожались учебники на русском языке, совершались нападения на православные церкви и монастыри, а иногда даже на небольшие части российской армии. Больше всего от подобных вспышек насилия пострадала Сувалкия — губернатор, назначенный царским правительством, писал в ноябре 1905 г., что эта земля оказалась полностью «охвачена анархией».

В последние месяцы 1905 г. события на побережье, особенно в сельской местности, приобрели (в разной степени) националистический характер — латыши и эстонцы выступали против немцев и русских, а литовцы — против русских и иногда поляков в Литве. Национальный элемент противостояния просматривался довольно плохо, тогда как политэкономические мотивы оставались в Прибалтике наиболее заметными. К недовольству социалистов, для которых главным оставалось понятие «класс», «национальный вопрос» стало невозможно обходить, так же как нельзя было избежать и языкового вопроса. Пока социалисты красноречиво высказывали свою солидарность с «рабочим классом» во всем мире, в том числе и в России, главными целями большинства прибалтийских активистов являлись начальное образование на эстонском, литовском и латышском, издание литературы без цензуры на этих языках, а также участие во власти наравне со сложившимися правящими элитами.

На протяжении всего года самодержавие шло на уступки: в марте Николай II сообщил о намерении создать некий совещательный орган, а в апреле царский манифест объявил о созыве Государственной Думы. В мае российские либеральные активисты создали «Союз союзов», целью которого было объединение всех либеральных организаций, стремящиеся к реформам. Как уже упоминалось, в городах и деревнях были распространены движения и объединения несколько иного характера, и, поскольку петербургское правительство не стремилось к их насильственной ликвидации, возникло мнение, что наступили более спокойные времена. Октябрьский манифест, провозглашенный 30 октября 1905 г., в котором царь обещал создать общероссийский парламент и отменить ограничения свободы слова и печати, также способствовал укреплению этой несколько иллюзорной точки зрения. Однако правительство время от времени демонстрировало, что все еще не отказывается от применения грубой силы: например, 16 октября во время мирной демонстрации в Таллине солдаты открыли стрельбу, в результате чего погибли 60 человек и 200 были ранены.

В такой весьма двусмысленной ситуации на побережье прошло четыре больших собрания: Всеэстонское собрание народных представителей (27–29 ноября), Великий вильнюсский сейм (4–5 декабря) и два собрания в Риге в конце ноября (съезд школьных учителей и съезд сельских делегатов, созванный якобы для выдвижения предложений о реформах сельского хозяйства). Эти собрания стали кульминацией настроений, возникших в начале года, и создали политическую платформу для местных активистов, стремившихся донести свои чаяния до властей.

В то же время данных мероприятия ясно показывали напряжение, царившее в рядах «оппозиции», очевидную слабость ее организации и то, насколько различались были стремления активистов трех регионов побережья. Несмотря на принятие неких резолюций, общие собрания демонстрировали, что среди эстонских, латышских и литовских активистов существовали существенные расхождения во взглядах. Эстонское собрание распалось на две фракции — умеренную и радикальную; Великий вильнюсский сейм в конце концов остановился на компромиссной резолюции, имевшей гораздо более выраженный политический характер, чем планировали его организаторы во главе с «патриархом» Ионасом Банасевичяусом; тогда как в Риге встречи школьных учителей и сельских делегатов координировались в основном социал-демократами, которые успешно справились со всякого рода возражениями, в том числе против их руководства, и добились принятия подготовленных ими заранее резолюций. На всех мероприятиях использовались местные языки — эстонский, латышский и литовский, — однако во время работы собраний, а также до и после них оставались открытыми вопросы: что именно отражают принятые на них резолюции (волю народа или программы левых активистов), как в них следует расставлять приоритеты и в какой последовательности исполнять и, наконец, наиболее важный — кому именно следует делегировать полномочия по их реализации. Среди затронутых вопросов наиболее важным был один: делегаты хотели для Прибалтики культурной автономии, основанной на географическом распределении трех наиболее значимых языковых общностей, а также появления институтов, осуществляющих эту автономию. В определенном смысле упомянутые собрания стали завершающей фазой начавшегося задолго до того «национального пробуждения»: три «крестьянских народа» — теперь вполне дифференцированных социально и экономически, а также имеющих сложившиеся культуры печатного слова на трех языках — предъявляли серьезные претензии на культурное пространство побережья, а те, кто не был ни эстонцем, ни латышом, ни литовцем, рассматривались в данном сценарии как поселенцы.

В начале декабря петербургское правительство начало применять силу в ответ на так называемые «революционные эксцессы» на побережье (и где бы то ни было в пределах Империи). Под «эксцессами» оно подразумевало любые действия, направленные против государственных или местных властей и осуществляемые социалистами, представителями умеренных взглядов и даже просто теми, кто высказывался в духе, не одобряемом властями. Было объявлено о применении смертной казни, и части регулярной российской армии и местной милиции (на побережье состоявшей из балтийских немцев) начали очищать города и села от «участников событий 1905 года». Эти действия продолжались и в 1906 г., а судебные процессы над действительными или предполагаемыми преступниками — и в 1907 г. Сеть была раскинута весьма широко и включала военно-полевые суды и немедленное исполнение приговоров наряду с более традиционными судебными разбирательствами. Подобные меры были направлены против лиц, совершавших насильственные действия, подозреваемых или уличенных в пособничестве тем, кто их совершал, а также против тех, кто публично высказывался на запрещенные темы и публиковал по данным вопросам свое мнение, особенно после октябрьского манифеста. В Эстляндии, Лифляндии и Курляндии местная милиция, состоявшая из балтийских немцев (команды Selbstschutz, то есть самообороны), воспользовалась возможностью свести счеты с сельским населением, которое подозревали в националистических настроениях; по оценкам, в результате ее действий сгорели дотла от 300 до 400 крестьянских хозяйств.

Точное количество людей, связанных с этими событиями, остается неизвестным, но, по оценкам, на эстонских территориях около 300 человек были казнены, 600 — подвергнуты телесным наказаниям и еще 500 — отправлены на каторжные работы. Также известно, что в трех балтийских губерниях число казненных составило 2500 человек, около 700 — были отправлены в тюрьму или на каторгу, 2600 — депортированы внутрь России и 1800 человек высланы из Прибалтики. Утверждается, что еще около 5 тыс. человек добровольно покинули страну, при этом большая часть бежала на запад, из них около 4 тыс. человек отправились в Северную Америку. Меньше всего людей пострадало в Литве, но даже там число жертв измерялось многими сотнями. В народной памяти эти кровавые «карательные экспедиции» запомнились гораздо сильнее, чем все собрания и резолюции за весь год. В Литве подобные репрессии имели место еще в 1831 и 1863 гг., но в Эстляндии, Лифляндии и Курляндии такие меры были внове; там и раньше бывали отдельные случаи насилия, но с разовыми вспышками быстро справлялись.

Для многих эта последовательная реакция центральной власти и властей на местах стала сигналом, что перемены не пройдут ни медленно, ни мирно. Для наиболее радикально настроенных деятелей 1905 г. насильственные меры, направленные на подавление неудачно закончившейся «революции», просто подтвердили то, в чем они были убеждены и так, а именно: что высшие классы не уступят ни толики собственной власти, если их не принудить к этому. Взгляды более умеренно настроенных активистов, возможно, изменились в большей степени, чем у «революционеров», поскольку идея своего рода региональной автономии Балтийского побережья, красной нитью прошедшая через все мероприятия и обсуждения 1905 г., оставалась актуальной и на протяжении всего последующего десятилетия, даже если и не обсуждалась открыто и публично. Ближайшие послереволюционные годы — 1906-й и 1907-й — ознаменовались чем-то вроде возвращения цензуры печати; некоторые издания были закрыты (иногда из-за публикации всего лишь одной неприемлемой статьи), а их издатели и журналисты заключены под стражу. Два человека покинули побережье в связи со своей журналистской деятельностью — это были Константин Пятс и Карлис Ульманис. Пятс, будущий президент Эстонии, в 1906 г. бежал в Финляндию, а затем в Швейцарию; Ульманис, будущий президент Латвии, в 1907 г. отправился в Соединенные Штаты и не возвращался на родину до 1913 г. Оба этих деятеля больше склонялись к реформам, чем к революционным методам, но, тем не менее, имели причины опасаться за свою свободу, а Пятс — и за свою жизнь, так как в 1906 г. он был заочно приговорен к смертной казни.

Насильственные действия, на которые царское правительство и местные власти оказались способны в 1906–1907 гг., постепенно шли на спад в течение следующих нескольких лет, по мере того как правительство убеждалось, что прежняя ситуация не может повториться. Государственная Дума (законодательный орган Российской империи) обещала различные права и свободы — например, свободу слова и прессы, — и теперь пришла пора выполнять эти обещания. За период с 1906 по 1917 г. было избрано четыре состава Думы, в каждом из которых присутствовала горстка представителей побережья. Сразу же после событий 1905 г., невзирая на возросшую воинственность губернских властей, произошел настоящий взрыв активности прессы на территории побережья — газеты и журналы порой появлялись и тут же закрывались властями или просто исчезали, потому что не находили своего читателя, но затем снова выходили под другими названиями, но с теми же издателями и корреспондентами. Спектр мнений, выражаемых этими изданиями, варьировал от монархических до либерально-реформаторских настроений; статьи социалистического и революционного толка приходилось публиковать нелегально. Тем, кто верил, что самодержавное правительство вступает в период эволюционных реформ, многие факторы помогали укрепиться в своем мнении. Однако столь же убедительны были и свидетельства, на которые указывали более радикально настроенные корреспонденты, считавшие, что в действительности ничего не изменилось. Фактически, нерешительность Николая II и его правительства вызывала на протяжении десяти лет после 1905 г. смешанную реакцию в ответ на вопросы, связанные с характером центральной власти и управлением отдельными губерниями. Хотя Дума давала либералам возможность излагать свои реформаторские идеи, царь мог игнорировать их. По-прежнему оставалось несправедливым распределение земли на Балтийском побережье, хотя создавалось впечатление, что царское правительство намеревается осуществить другие реформы в аграрной сфере. Верхушка балтийских немцев все так же контролировала политическую жизнь в Эстляндии, Курляндии и Лифляндии; в литовских землях Великий вильнюсский сейм 1905 г. не смог воплотить в жизнь свое видение литовской автономии; как и до 1905 г., перемены все еще витали в воздухе, но по-прежнему не обретали ясного направления.

Меньше всего затронутой революционными событиями (такими, как поджоги помещичьих усадеб) оказалась Латгалия (латышский регион Витебской губернии), хотя революция коснулась и этих мест. Там тоже имели место забастовки, крестьяне начали вырубать помещичьи леса, некоторые небольшие города оказались на некоторое время под управлением «революционных комитетов», в декабре было объявлено военное положение, организованы карательные экспедиции, продолжавшие свою деятельность весь 1906 год. Однако, при существующем составе населения региона, наиболее активно в Латгалии действовали революционеры в основном из числа русских социалистов и евреев-бундовцев, с небольшой примесью латышей. Постоянные структурные изменения затронули этот район меньше, чем любую другую часть побережья, и Латгалия сохранила свои основные характеристики и после революционного года. Тем не менее латгальскоговорящее латышское население региона стало демонстрировать признаки того, что позже историки назовут «национальным пробуждением». Запрет на публикации с использованием латинского алфавита (коснувшийся Латгалии в той же степени, что Литвы) был отменен в 1904 г., и непосредственно после этого активисты, среди них Францис Трасунс (1864–1926), Петерис Смелтерис (1868–1952) и Францис Кемпс (1876–1952), начали писать исключительно о том, кто такие латгалы и что такое Латгалия, оспаривая мнение, согласно которому латгальское население и районы его проживания исторически являются частью литовской культурно-исторической зоны и должны рассматриваться таковой в дальнейшем. Латгальское «национальное пробуждение» имело черты, отличающие его от того, что происходило в Лифляндии и Курляндии в 50-80-х годах XIX столетия. Большинство незначительной по количеству, но активной латгальской интеллигенции проживало и работало не в самой Латгалии, а в Петербурге; многие активные латгальские интеллектуалы являлись представителями католического духовенства или были связаны с католической церковью; чужеродное культурное и языковое влияние, которое хотели бы уменьшить представители латгальского возрождения, было преимущественно польским, и подозрения в шаткости аргументов, которые им приходилось преодолевать, проистекали в основном от сложившейся на тот момент латышской интеллигенции Курляндии и Лифляндии, представителей которой латгальские авторы часто именовали «балтами». Западные латыши, использовавшие в литературе так называемый средний диалект латышского языка (на котором говорили в Курляндии, Земгале и западных частях Лифляндии), подозрительно относились к притязаниям авторов, публиковавших свои произведения на латгальском диалекте (augszemnieki dialects), на принадлежность к той же национальности, что и они сами. Отношение к латгальцам оставалось неоднозначным. Западные латыши не заявляли принципиального несогласия с латгальской позицией; на протяжении десятилетий после 1860 г. в разных периодических изданиях появлялось множество статей, гласящих, что латгальцы и латыши должны быть единой частью латышского народа (tauta). В то же время существовала и другая позиция: Латгалия считалась «иной» и «отсталой», поскольку освобождение крепостных в ней произошло на сорок лет позже, чем в Курляндии и Лифляндии; латгальские крестьяне по-прежнему предпочитали жить в деревнях, а не на отдельных хуторах; в латгальском крестьянстве не сложился слой зажиточных землевладельцев, которых было так много среди западных латышей; Латгалия характеризовалась слишком сильным этническим разнообразием: здесь проживало множество евреев, а также большое количество русских, белорусов и литовцев (нелатышская часть населения составляла около 45–48 %); католицизм и православие были доминирующими религиозными направлениями (к ним принадлежало около 80 % населения). Преодоление подобных стереотипов было важнейшей частью латгальского национального пробуждения, продолжавшегося и после официального образования в 1918 г. Латвийского государства, неотъемлемой частью которого стала Латгалия.

События 1905–1906 гг. на Балтийском побережье воспринимались его жителями как некий водораздел, но уже последующее десятилетие показало, что значение этих событий для будущего оставалось туманным. С одной стороны, репрессии царских чиновников, поддерживаемых в балтийских губерниях представителями местной элиты — балтийскими немцами по отношению к подозреваемым в революционной деятельности, сочувствующим, а иногда и просто очевидцам коснулись многих и навсегда стали неотъемлемым элементом политической памяти эстонцев, латышей и литовцев. Память об упомянутых событиях формировала молодежь; для старшего же поколения стало очевидно, что царскому правительству и местным политическим лидерам доверять нельзя. Однако это возраставшее недоверие к властям не мешало большинству населения продолжать жить под властью царя и планировать свое будущее так, как будто событий 1905 г. вообще не было. Фермеры работали на урожай, предполагая, что смогут его продать; предприниматели организовывали новые проекты, рассчитывая как на местные и региональные рынки сбыта, так и на рост российского и европейского рынков. Студенты поступали в Юрьевский (Тартуский) университет, Рижский политехнический институт, Санкт-Петербургский и Московский университеты, надеясь на получение диплома и достойное место работы по окончании обучения. Статистика числа бракосочетаний и рождений не менялась; это говорило о том, что кровавые события 1905 г. почти не оказали влияния на решения отдельных людей о создании семьи. Хотя русификация приграничных земель оставалась официальной политикой, продвижение идей развития национальной культуры среди эстонцев, латышей и литовцев оставалось актуальным, что минимизировало угрозу ее исчезновения; те, кто получал начальное и среднее образование после 1905 г., рассматривали необходимость изучения русского языка как досадную неприятность в худшем случае или же как необходимый для успешного будущего шаг — в лучшем. Мнение о том, что изучение государственного языка способствует подавлению национального самосознания, стало значительно менее распространенным.