Чтение онлайн

— Вон отсюда! Вон, и шоб я тебя больше не бачив! Ты мине не дочка, Надежда! — Он уставился на меня пустыми безумными глазами.

— Прекрасно, — сказала я. — Мне так даже лучше. Кому нужен такой папаша? Лапай свою грудастую жену, а меня оставь в покое.

Я собрала вещи и помчалась к машине. Через несколько минут за мной вышел Майк.

Когда мы выбрались из Питерборо и поехали по трассе, Майк в шутку сказал:

— Ну у тебя и семеечка!

— Заткнись! — рявкнула я. — Заткнись и не суй нос!

Потом мне стало стыдно. Я поддалась всеобщему безумию. Мы ехали домой молча. Майк искал на радиоволнах легкую музыку.

Однажды поздно вечером, вскоре после нашего приезда, Станислав позвонил сестре. Он нашел ее номер в отцовском телефонном справочнике.

— Прошу вас. Зделайте шо-нибудь… ети страшни скандалы… они все время орут… — всхлипывая, говорил он в трубку.

И Вера кое-что сделала. Она позвонила в Министерство иностранных дел. Там ее попросили изложить все в письменном виде. Придя в бешенство, она позвонила мне:

— На сей раз мы будем писать вдвоем и обе поставим свои подписи. Я не желаю, чтобы он стравливал нас между собой. Не желаю, чтобы ты оставалась у него на хорошем счету только потому, что ни черта не делаешь, а я все беру на себя, и он в конце концов вычеркнул меня из завещания.

— Может, я вначале ему позвоню? — сказала я. — Попробую узнать, что там у них происходит. Я не хочу совершить что-нибудь такое, в чем мы обе потом будем раскаиваться. — Я чувствовала себя виноватой в том, что не уследила за ним.

Я позвонила отцу. Вначале услышала в трубке треск, а потом его учащенное дыхание:

— Алло? А, Надежда. Добре, шо позвонила.

— Что-то случилось, папа?

— Нелады з Валентиной. Некотори проблемы. Сичас она веде себя так, будто меня не любе… говорить, шо я прымитивне существо… тварь ползуча, котору треба роздавить… прыдурок, которого треба запереть на замок… здохляка… ну и так далее. — Он говорил бессвязно и много кашлял. Голос у него был хриплый — отец мучительно выдавливал из себя все эти слова.

— Эх, папа, — я не знала, что и сказать, но он расслышал упрек в моем голосе.

— Конешно, не она одна в етом винувата. В нее серьезный стресс из-за отсрочек у Министерстве. Ну и потом, она дуже багато роботае: днем у больнице, а вечером у готеле. Она устае, а когда она уставша, то очень роздражительна.

Меня переполняла злоба — злоба на нее и на него.

— Папа, это было с самого начала всем ясно. Всем, кроме тебя.

— Не кажи Вере, добре? А то она скаже…

— Папа, Вера обо всем знает. Ей позвонил Станислав.

— Станислав звонив Вере?

— Он плакал в трубку.

— Погано. Дуже погано. Ладно, хай буде шо буде… до апелляции мы останемся умеете… а потом они уидуть и оставлять меня у покое.

Но мы с сестрой решили больше не испытывать судьбу. Я набросала письмо в иммиграционную службу Министерства иностранных дел в Лунархаусе, Кройдон, изложив историю женитьбы Валентины с моим отцом и ее связи с Бобом Тернером. Я больше не строила из себя добрую либералку. Описала жилищные условия, упомянув о раздельных кроватях, и подчеркнула, что брачные отношения не осуществлялись, поскольку я полагала, что, согласно официальной точке зрения, целью брака является проникающий секс. Я была довольна чопорным тоном своего письма.

В начале сего года миссис Дубова получила вторую шестимесячную визу и в апреле въехала через Рамсгит в страну. Она снова остановилась в доме мистера Тернера. В июне она обвенчалась с моим отцом в церкви Непорочного зачатия в Питерборо.

После свадьбы миссис Дубова не переехала к моему отцу, а осталась жить на Холл-стрит в доме мистера Тернера. По окончании школьного триместра миссис Дубова (ныне Маевская) и Станислав переехали в дом моего отца. Тем не менее супруги спали в разных комнатах и никогда не осуществляли брачных отношений.

Поначалу нам казалось, что все идет нормально. Мы думали, что, если даже миссис Дубова (ныне миссис Маевская) и не любит нашего отца в романтическом смысле, она хотя бы проявит заботу о немощном старике. Тем не менее уже через несколько месяцев все пошло из рук вон плохо.

Когда я составляла письмо, меня ужасно мучила совесть и в то же время я почувствовала тайное, сладкое облегчение. Это напоминало Иудин поцелуй в Гефсиманском саду — блаженное сознание собственной безнаказанности. Отец никогда об этом не узнает. Майк с Анной тоже. Валентина догадается, но никогда не узнает наверняка.

Я попросила неведомого корреспондента из Министерства внутренних дел о сохранении анонимности. Подписала письмо и отправила его сестре. Она тоже подписала и отослала в Министерство. Ответа не последовало. Сестра перезвонила туда через пару недель, и ей сказали, что письмо подшито к делу.

В следующий раз, когда я позвонила отцу, чтобы спросить, как дела, он отвечал уклончиво.

— Усё у порядку, — сказал он только. — Ничого з ряда вон выходящего.

— Больше не ругаетесь?

— Ничого з ряда вон. Обычна супружеска жизнь. Ссоры — ето нормально. В етом нема ничого поганого. — Потом он начал говорить об авиации. — Понимаешь, у любви — как у авиации, все дело у равновесии. Если крылья длинни и тонки, то подъем выше, но зато вес больше. Так же само ссоры и погане настроение — ето плата за любов. При проектируванни крыла самольота секрет успеха — у правильном соотношении подъемной силы й лобового сопротивления. Так же само и з Валентиной.

— Ты хочешь сказать, подмахивает она хорошо, но немного сопротивляется? — (Ха-ха.)

На другом конце провода наступила долгая пауза: отец пытался понять, что же я сказала.

— Папа, — сказала я, — хватит про авиацию. Разве ты не понимаешь, что я о тебе волнуюсь?

— В меня усё хорошо. Токо артрит опять вернувся. Ета мокра погода…

— Хочешь, чтобы мы с Майком тебя проведали?

— Не, не сичас. Може, потом. Через время.

Его разговор с сестрой оказался еще короче.

— Он не захотел отвечать ни на один мой вопрос. Молол всякую чушь. По-моему, он выживает из ума, — сказала она. — Нам нужно отвести его к врачу для освидетельствования. Тогда можно будет сказать, что при вступлении в брак он был не в себе.

— Да он всегда таким был. Раньше ничем не лучше. Я всегда знала, что он немного с приветом.

— Разумеется. Больной на всю голову. Но мне кажется, что сейчас это усугубилось. Он говорил с тобой о Валентине?

— Практически нет. Сказал, они по-прежнему ссорятся, но ничего из ряда вон. Помнишь, как они ругались с мамой? Одно из двух: либо все уладилось и они живут нормально, либо он просто не хочет нам рассказывать, как все плохо. Боится, что ты, Вера, будешь над ним смеяться.