Чтение онлайн

Алябьев послал список патриаршей грамоты в Казань, и слова святителя, страдавшего за отчизну, упали не бесплодно, и если не искоренили зла совершенно, то многих заблудших заставили отторгнуться «от воренка калужинскаго», как называли современники сына Марины [149] , а верных укрепили на новые подвиги самоотвержения. Казанцы передали увещание патриарха в Пермь. Таким образом нижегородцы, оставаясь сами верными православию и Руси, подкрепили верность и в жителях других городов [150] .

Дионисий и Авраамий, исполняя слово, данное вождям под Москвой, писали еще с июля грамоты в разные города. «Где святыя Церкви и Божии образа? — писали они, — где иноки, многолетними сединами цветущие, и инокини, добродетельми украшенныя? Не все ли до конца раззорено и обругано злым поруганием. Где народ общий христианский? Не все ли лютыми и горькими смертьми скончашася. Где множество бесчисленное во градех и в селех работные чада христианства? Не все ли без милости пострадаша, и в плен разведены. Не пощадеша бо престаревшихся возрастом, не устрашишася седин старец многолетних и сосавших млеко младенцев, незлобивая душа, все испиша чашу ярости праведного гнева Божия. Помяните и смилуйтесь над видимою смертною погибелью», и прочее [151] .

В Нижнем Новгороде читались все воззвания в церквах, на базарах, в домах, и нижегородцы, слушая их, горели негодованием и местью на врагов отечества и ждали только голоса, который бы живым словом заставил совершить на деле то, что давно совершалось мыслью. И голос этот раздался.

В Нижнем повторилось то же самое, что за 88 лет до того совершилось в Швеции и в половине XV столетия во Франции, с той разницей, что человек, по голосу которого нижегородцы снова восстали и пошли спасать Москву и Русь, и спасли их, был не высок по рождению, как Густав Ваза, и действовал не под одним увлечением безотчетного энтузиазма, как Жанна д’Арк.

За укреплением, или старым острогом нижегородским, в слободе Благовещенского монастыря, в приходе Рождества Иоанна Предтечи [152] жил этот, до того времени безвестный человек, о котором впоследствии сказал великий вития — Златоуст Российской Церкви [153] : «Его же память в благословении и вечным прославлением почитаема быть заслуживает». Нужно ли называть его? Кто ныне из русских не знает и не произносит с благоговением имя «выборного человека (от всего) государства московского» [154] , а впоследствии дворянина, заседавшего в Думе царской.

К Минину как нельзя более идут слова апостола: «немощная мира избра Бог, да пострамит крепкая; и худородная мира, и уничиженная, и не сущая, да сущая упразднит» [155] .

Скромно жил он до того часа, покуда всемогущая воля Зиждителя мирови не избрала его, как и безвестного отрока Давида, к совершению великого дела; так скромно, что люди русские, благоговейные перед памятью великого мужа, да и самые нижегородцы, живущие, где была его колыбель и где есть его могила, мало имеют сведений, или почти вовсе не имеют, о его доисторической жизни.

Все, что известно о нем до 1611 года, заключается в немногих словах: он «имяше торговлю мясную» [156] , служил посадским старостой, участвовал в походах Алябьева и Репнина; да есть еще предание, что он родился в Новгороде Великом и пришел с отцом в Нижний Новгород 12 лет, и что состояние по тому времени имел значительное. Но это только предание, не больше.

В своем кругу Минин пользовался уважением по честности и храбрости, которые выказал в делах городских и в походах, а более того — по своему возвышенному уму, которым достиг впоследствии не только безграничной доверенности всех нижегородцев, но и того, что князь Пожарский, гордый, как все аристократы XVII столетия, проникнутый духом местничества, признал его — простого посадского — себе равным [157] .

Пламенный патриот, чувствовавший в себе силы для совершения великого подвига — спасения отчизны, — долго думавший об этом, понимал, что он, мясной торговец, не мог быть единственным главой и совершителем великого подвига. Гордые бояре и другие титулованные лица не захотели бы действовать собственно под влиянием одного посадского; а что мог он сделать без высшего сословия, с одним народом? Да и народ едва ли бы доверился безвестному мяснику.

Поэтому-то Минин стал искать человека, который бы родом и доблестями ратными был известен Руси, заслуживал бы вполне ее доверия — черта, достойная особенного внимания, поучительный урок честолюбивым демократам, принимающим на себя роли руководителей народов, этим самозванным «периклам», которых в наше время развелось так много. (Благодаря Богу, только не на Руси православной).

Стольник князь Дмитрий Михайлович Пожарский по роду своему и подвигам как нельзя более удовлетворял желаниям Минина. Род Пожарского происходит от князя Иоанна Всеволодовича (брата св. Юрия, основателя Нижнего), владевшего Стародубом (что в нынешней Черниговской губернии). Потомок Иоанна в пятой степени, князь Василий Андреевич Стародубский принял название Пожарского от полученного им в наследство сгоревшего города Радогощи (Черниговской губернии в Стародубском уезде), который после пожара был называем Погаром, т. е. погорелым. Гонение на православных, воздвигнутое в Литве католицизмом при зяте Иоанна III, Александре, заставило князей Стародубских-Пожарских отложиться от своего повелителя и вступить в подданство России. Впоследствии они владели большими поместьями в нынешней Владимирской губернии, в окрестностях Стародуба на Клязьме и Суздаля. Жили они большей частью в последнем городе, где в Спасо-Евфимиевском монастыре были погребаемы.

Князь Дмитрий Михайлович двадцати лет от роду был «стряпчим с платьем» и подписал грамоту об избрании в цари Годунова; тридцати лет, в 1608 году, разбил близ Коломны скопища тушинского самозванца; в 1609 разогнал шайки разбойника Салькова; в 1610, во время возмущения Ляпунова против царя Василия, удержал в верности Зарайск; в 1611 бился, как сказано выше, с врагами в Москве, был ранен, отвезен в лавру, а оттуда в свое село Пурех, находящийся в Балахнинском уезде Нижегородской губернии [158] . И этого-то стратега хотел Минин поставить во главе ополчения; грамота лаврская окончательно утвердила великое намерение скромного посадского.

Средства нижегородцев не соответствовали их патриотизму, успех воззваний Дионисия и Авраамия был сомнителен, и потому нижегородские власти, духовные и светские, собрались в дом воеводы для совета о том, какими бы мерами начать великое дело восстания. В этом собрании кроме духовенства, воевод, стряпчих и дьяков были и почетные жители Нижнего Новгорода, в том числе и Минин.

Среди рассуждений, конечно, и споров, и сомнений вдруг Минин встал и сказал, как вдохновенный: «Святой Сергий явился мне сего дня ночью и повелел возбудить уснувших. Прочтите грамоты архимандрита Дионисия в соборе, а там что будет Богу угодно». Биркин усомнился в справедливости слов Минина. «Или хочешь ты, — возразил ему Минин, — чтоб я открыл православным то, что замышляешь ты?» Биркин не осмелился возражать ему, и все приняли мнение Минина. Минин давно понял Биркина и называл его «сосудом диавола» [159] .

На другой день на колокольне Преображенского собора раздался звон колокола. Жители удивились — день был не праздничный — не трепетом поспешили в храм; кто ожидал услышать радостную весть о гибели врагов, кто думал узнать о новых еще бедствиях.

По окончании литургии протопоп Савва стал перед народом и сказал: «Увы нам, господне мои, чада и братие! увы нам! Се бо приидоша дни конечный погибели; погибает Московское Государство, и вера гибнет. О горе нам! О лютаго обстояния! Польские и литовские люди в злочестивом совете своем умыслили Московское Государство раззорити и непорочную Веру Христову в латинскую многопрелестную ересь обратити! И кто не восплачет зде, братие, кто же не источит источницы слезны от очей своих? Грехов ради наших попущает Господь врагом нашим возноситися! Увы нам, братие мои и чада! — благокрасный бо град-Москву оные еретики до основания раззорили, и людей его всеядному мечу предали; что сотворим, братие, и что возглаголем? Не утвердимся ли в соединении, и не станем ли до смерти стояти за веру Христианскую, чисту и непорочну, и за Святую Соборную и Апостольскую церковь честнаго Ея успения, и за многоцелебные мощи Московских Чудотворцев? Се же и грамата просительная властей Живоначальныя Троицы Сергиева монастыря». Савва прочитал грамоту; чтение его прерывалось рыданиями и восклицаниями предстоящих: «Увы нам! гибнет Москва, гибнет государство!» [160]