Чтение онлайн

Когда обыск был закончен, мы поручили Янаева заботам следственно-оперативной бригады и уехали из Кремля.

В тот день, 22 августа, планировались аресты еще троих членов ГКЧП — Пуго, Стародубцева и Павлова. Но Пуго застрелился. И об этом мы расскажем позже. А Василия Александровича Стародубцева пришлось долго разыскивать. 21 августа он исчез, как в воду канул. Павлов, по нашим сведениям, все еще был в больнице. И мы решили, что не будем пока его тревожить. Ну, коль неможется человеку, пусть лежит, лечится. Подождем. И раз уж так все складывается, сами передохнем.

На следующее утро нам стало известно, что Валентин Сергеевич Павлов пребывает на даче и здоровье его не вызывает опасений. С Павловым работы предстояло много: надо было проводить обыски в рабочем кабинете, дома и на даче. Поэтому мы отправили на его задержание следственно-оперативную бригаду, а процедуру ареста решили произвести в прокуратуре.

Только бригада уехала, позвонил шеф КГБ России Иваненко и сообщил, что по линии его ведомства получены сведения о местонахождении Стародубцева. Это известие очень нас порадовало и потому, что Стародубцев наконец отыскался, и потому, что произошло это очень для нас кстати. К тому времени Президиум ВС СССР по ходатайству прокуратуры Союза дал согласие на привлечение к ответственности депутатов Шенина, Бакланова, Варенникова и Стародубцева, так что у нас были руки развязаны. Можно было его брать. И наши люди тут же отправились по указанному Иваненко адресу.

Но известия от них поначалу поступили не слишком утешительные. Они позвонили и сказали, что в квартире, где предположительно укрылся Стародубцев, к двери никто не подходит, полная тишина. После истории с Пуго нервы у всех были на пределе. И неудивительно, что у ребят из службы наружного наблюдения российского КГБ появилось даже намерение взломать дверь. Но мы им разрешения на это не дали. Ломать — дело нехитрое. Однако как это будет расценено хозяином квартиры? Он-то перед законом ни в чем не виноват. К тому же никто тогда не гарантировал стопроцентную достоверность сведений о том, что именно в этой квартире укрылся Стародубцев. Поэтому мы посоветовали группе задержания запастись терпением и выдержкой.

Прошло время, и немалое, прежде чем они снова позвонили. Беседуем — говорят — с Василием Александровичем через дверь. Правда, смысла в этих беседах мало. Мы ему: «Как дела?» Он нам: «А у вас как?» У него большие сомнения насчет российского правосудия, он опасается предвзятости…

В общем нашим людям действительно пришлось проявить массу терпения, прежде чем Василий Александрович согласился отправиться с ними в прокуратуру. Его привезли уже часам к пяти или шести вечера. Естественно, нас заинтересовало, что же он делал в чужой квартире так долго, не отзываясь на звонки в дверь. Оказалось, что все это время Стародубцев работал над чем-то вроде проекта Указа о сельском хозяйстве. В доказательство он представил нам рукопись на трех страницах и сказал, что если Горбачев подпишет этот Указ, то наше сельское хозяйство очень быстро станет на ноги. Кроме такой вот «государственной бумаги», он еще составил то ли прошение, то ли заявление о том, чтобы его судьбу решала прокуратура Союза. Но против беседы с нашим следователем он не возражал, согласился отвечать на его вопросы без адвоката.

А часа за полтора до того, как Стародубцев, под привычным для него, героя многих документальных фильмов, взглядом телекамеры начал давать предварительные показания, в прокуратуру был доставлен Валентин Сергеевич Павлов. Вел он себя очень спокойно, даже не без достоинства. Мы поинтересовались его самочувствием. Он ответил, что сейчас здоровье у него более-менее хорошее, а вот 20 и 21 августа он был настолько болен, что не мог принимать никакого участия в деятельности ГКЧП. Мы, конечно, спросили, отчего он столь внезапно прихворнул. Валентин Сергеевич пояснил, что в ночь на 19 августа на совещании членов ГКЧП в кабинете Янаева подавали кофе с добавлением виски и этот напиток подействовал на него так плохо, что он вынужден был прилечь на диван, а утром его отвезли на дачу, где он почти безотлучно и находился до сей поры.

Валентин Сергеевич был не против беседы со следователем. Правда, их общение мало походило на беседу. Валентин Павлович превратил ее в свой довольно продолжительный монолог, но ему не препятствовали: пусть человек, что называется, выговорится. Потом он в соответствии с законом просматривал видеозапись своих показаний, что-то в них корректировал. И время уже близилось к полуночи, когда в кабинете Генерального прокурора России Павлову и Стародубцеву были предъявлены постановления об их аресте. Так закончился день 23 августа.

Бакланова нам арестовывать не пришлось. В ночь на 24 августа его, а также Шенина, Болдана и Плеханова арестовала союзная прокуратура. Нельзя сказать, что это стало для нас полной неожиданностью. Объявив о возбуждении дела, добившись от Верховного Совета СССР согласия на привлечение к ответственности депутатов, причастных к заговору, Трубин должен был предпринять дальнейшие решительные действия.

Но после этих ночных арестов ситуация сложилась мягко говоря странная. У нас под стражей шестеро, у них — четверо. Предмет расследования и доказывания один, но прокуратур две, и дело таким образом приобретает как бы два ствола, два направления. Этот следственно-процессуальный парадокс не мог, конечно же, устроить ни одну из сторон. Вопрос о руководстве делом следовало решать незамедлительно.

Мы в своем праве на главную роль не сомневались, но знали, что Трубин так просто нам ее не уступит. Его надо было убеждать и аргументы при этом использовать веские. А потому мы решили хорошенько подготовиться к разговору с ним, все обдумать заранее. В результате к утру следующего дня, 25 августа, у нас сложилась достаточно стройная, на наш взгляд, система доказательств.

Было воскресенье, но Генеральный прокурор СССР, как мы и предполагали, оказался на месте. Ему тоже в эти горячие денечки забот хватало. Однако он был не против встречи с нами, поскольку понимал, что откладывать ее не имеет смысла. Мы сразу же приступили к сути и изложили ему свои аргументы. Вкратце они сводились к следующему.

Прокуратура Союза осуществляла надзор за деятельностью МВД, КГБ, кабинета министров и через Главную военную прокуратуру в какой-то степени контролировала военные ведомства. Генеральный прокурор, по долгу службы присутствуя на координационных совещаниях, общался с руководителями этих структур, теми же Пуго, Крючковым, Язовым, и не всегда же это общение носило только официальный характер, были ведь и какие-то разговоры, скажем, за чашкой чая… Стало быть, возникали, ну, просто не могли не возникать какие-то личностные отношения. Сейчас они могут стать серьезным поводом для общественного недоверия. И если, предположим, возникнет необходимость прекратить дело в отношении кого-нибудь, то будь это решение сколь угодно справедливым и законным, в нем все-равно усмотрят необъективность: вот, мол, Генеральный прокурор сначала недоглядел за своими поднадзорными, а теперь, когда они так крупно проштрафились, он же руководит расследованием и решает, кого надо привлекать к ответственности, а кого — не надо.

Довольно уязвима позиция прокуратуры Союза и в отношениях с оперативными структурами: уголовным розыском, Управлением по борьбе с организованной преступностью, службой ОБХСС и т. д. Без их помощи расследовать дело невозможно, но поскольку они принадлежат МВД и КГБ Союза, безраздельно доверять им не приходится. А республиканские, краевые, областные правоохранительные органы союзной прокуратуре помогать не будут, потому что в дни путча получали от нее шифротелеграммы с предписаниями поддерживать ГКЧП и осуществлять надзор за неукоснительным выполнением всех его Указов относительно чрезвычайного положения.

А что скажут москвичи, которые собственными глазами видели, что прокуратуру Союза охраняли БТРы, что все подступы к ней были заняты вооруженными до зубов десантниками, в то время, как у дверей российской прокуратуры, оставшейся верной России и ее законному президенту, никакой охраны, кроме единственного милиционера, который и в обычные дни там стоит, не было?

Кроме того, у общественности накопилась масса претензий лично к Генеральному прокурору СССР, и претензий справедливых, поскольку оценка, данная им событиям в Тбилиси, Новочеркасске, Литве и Латвии, свелась по существу к оправданию насильственных действий армии против мирного населения. А незадолго Трубин был на Кубе и дал там интервью, в котором заявил, что для наведения порядка нужна твердая рука, что время для этого пришло, ну, и еще что-то в том же духе. Эти не слишком демократичные высказывания попали в нашу прессу и, конечно же, только добавили поводов для более чем резкой критики. Поэтому не лучше ли будет, если Генеральный прокурор по собственной инициативе откажется от руководства следствием по делу ГКЧП прежде, чем от него это потребуют?