Кремлевский заговор
Шрифт:
Вот там, в «Матросской тишине», по просьбе Анатолия Ивановича и состоялся примечательный разговор, который длился почти два часа. Сначала Лукьянов доказывал свою полную непричастность к заговору, затем очень ловко, можно сказать, изящно начал проводить мысль о том, что он может быть чрезвычайно полезен следствию. Вам, мол, надо будет пройти очень сложный путь по такой тонкой-тонкой ниточке, которая отделяет уголовную часть всего этого события от политической. Он согласен помочь следственной группе пройти столь трудный путь с достоинством, но при этом, естественно, должен быть уверен, что и с нашей стороны к нему будет соответствующее отношение. Анатолий Иванович не сказал прямо, что нам следует его освободить, но это и без слов было ясно.
Потом Лукьянов завел речь о своем желании помочь также и президенту, поскольку для того грядут тяжелые времена: к концу уже этого года возможен полный крах экономики, людям станет прочто-напросто нечего есть, и они сметут тех руководителей, которым пока еще верят, в том числе и Горбачева. Какими конкретными способами Лукьянов спасет президента от народного гнева, сказано не было. Зато Анатолий Иванович очень много говорил о своей сорокалетней дружбе с Горбачевым, о том, как хорошо он знает и самого Михаила Сергеевича и жену его Раису Максимовну, с которыми судьба свела его еще в студенческом общежитии МГУ на Стромынке.
Намеки были, одним словом, весьма прозрачные: вы, дескать, дайте понять Горбачеву, что мне о нем многое известно, и если он не вытащит меня из этой ямы, то ему же хуже будет. Эти невысказанные угрозы были подкреплены заявлением, что на следствии Анатолий Иванович не скажет ни слова, зато на суде, если таковой состоится, не утаит ничего ради торжества истины и справедливости.
Л к финалу этой беседы «по душам» Лукьянов сказал нечто совсем уже неожиданное. Он выразился буквально так: «Следствию выгодно сохранить меня живым». Как-то вообще странно, дико даже было услышать подобные слова. Но он, видимо, всерьез полагал, что есть какие-то структуры в государстве, которые столь радикально могут решать вопрос о его жизни или смерти…
Да, очень непростыми людьми были наши главные фигуранты. Иногда казалось, что нам легче было бы общаться с инопланетянами, чем с ними — пришельцами из мира, в котором все решала степень принадлежности к власти, а не юридические и нравственные нормы. Лукьянов был абсолютно прав, когда говорил, что следствию предстоит пройти нелегкий путь. В конце августа 1991 года этот путь для нас только лишь начинался.
ОНИ СУДИЛИ СЕБЯ САМИ
Нет ничего удивительного в том, что последовавшие друг за другом самоубийства Б. Пуго, Н. Кручины и С. Ахромеева вызвали много толков. Эти люди занимали очень высокие посты и, сознавая их причастность ко многим государственным тайнам, общество не могло не задаваться вопросом — на самом ли деле эти трое по собственной воле ушли из жизни в столь драматические для страны дни, не «помог» ли им кто-то, кому они были бы опасны в качестве свидетелей? Дать на этот вопрос однозначный ответ было долгом следствия.
«Я НЕ ЗАГОВОРЩИК, НО Я ТРУС…»
Из показаний Зои Ивановны Кручины:
— …В пятницу 23 августа муж вернулся со службы примерно в 18.45. Я спросила его: «Почему так рано?» Он ответил: «Я уже отработал».…
Забот у Николая Ефимовича Кручины, управляющего делами ЦК КПСС всегда хватало. Хозяйство, вверенное ему, было огромным и отличалось отменным качеством. Партии принадлежали лучшие в стране административные здания, общественно-политические центры, издательства, типографии, архивы, учебные заведения, гостиницы, санатории, больницы, специальные базы промышленных и продовольственных товаров, секции магазинов, различные производства, среди которых был даже афинажный завод, на котором изготовлялись золотые кольца и прочие драгоценности… Приученные к хорошей жизни в Отечестве представители партийной элиты и за рубежом желали чувствовать себя не хуже, а потому, отправляясь за кордон на отдых или в командировку, казны не щадили. Короче, «остров коммунизма», завхозом которого был Николай Ефимович, требовал немалых расходов на содержание.
В безмятежные доперестроечные времена миллионы рядовых партийцев исправно платили взносы, 114 партийных издательств и 81 типография безотказно передавали ЦК всю огромную прибыль, и что самое главное, — не существовало четкой границы между партийными и государственными финансами, а потому предшественникам Н. Кручины не надо было ломать голову над тем, где бы раздобыть деньжат. Ему же досталась другая доля.
Перестройка сильно проредила партийные ряды, газеты и журналы взбунтовались — число данников ЦК неуклонно сокращалось, зато все больше появлялось людей, которые во всеуслышанье подвергали сомнению десятилетиями внедрявшуюся в общественное сознание мысль о том, что «народ и партия едины». Дело дошло до невиданного и неслыханного: от партии потребовали финансового отчета. Николай Ефимович Кручина стал первым в истории управделами ЦК, которому пришлось держать публичный ответ о доходах и расходах КПСС.
Конечно, он волен был как угодно дозировать количество правды в этом ответе, поскольку у общества еще не было возможности его проверить, но сам факт открытого вмешательства «посторонних» в самую интимную сферу деятельности ЦК говорил о том, что в прежнем комфортном режиме партии уже не жить.
В ведомстве Кручины не было людей, которые знали, как можно жить по-другому, и поэтому было решено привлечь специалистов из «боевого отряда партии» — КГБ. Так у Николая Ефимовича появились новые подчиненные — офицеры разведки, отлично разбирающиеся в хитростях западной экономики. В их задачу входила координация экономической деятельности хозяйственных структур партии в изменившихся условиях. Проще же говоря, они должны были научить партию быстро делать большие деньги и надежно их прятать.
Уроки пошли впрок. Партия стремительно обезличивала свои миллиарды при посредстве специально создаваемых фондов, предприятий, банков, зашифровывала заграничные счета, формировала институт «доверенных лиц», этаких карманных миллионеров при ЦК. Все это гарантировало стабильный и анонимный доход в условиях самых экстремальных, вплоть до жизнедеятельности в эмиграции или подполье. Словом, у Николая Ефимовича Кручины были все основания быть довольным результатами работы.
Но с треском провалившийся путч нанес сокрушительный удар по КПСС. Кучка верных сынов партии — гэкачепистов — оказалась для нее опаснее, чем все демократы вместе взятые. Ситуация изменилась с гибельной быстротой — все то, что вчера еще в секретных партийных отчетах скромно именовалось «коммерческой деятельностью» приобрело ярко выраженный криминальный характер и могло расцениваться уже как контрабандное перемещение валютных ценностей через государственную границу (ст. 78 УК РСФСР), нарушение правил о валютных операциях (ст. 88) и умышленное использование служебного положения в конкретных целях, что вызвало тяжкие последствия для государственных и общественных интересов (ст. 170 часть 2)…
По свидетельству известного историка, члена ЦК КПСС Роя Медведева, Горбачев заблаговременно предупредил Кручину о своей отставке с поста Генерального секретаря и попросил привести в порядок трудовые книжки работников партаппарата, а также выдать им зарплату. Эта просьба осталась невыполненной. Слова «я уже отработал» относились не просто к конкретному дню 23 августа 1991 года — они подводили черту под всей жизнью.
Из показаний Евланова, офицера охраны КГБ:
— …В воскресенье 25 августа Кручина возвратился домой в 21.30. Обычно он человек приветливый, всегда здоровается. В этот раз был какой-то чудной.
Я находился у входа в дом, на улице, когда подъехала его машина. Он вышел из машины, не поздоровался, ни на что не реагировал, поднялся к себе. Чувствовалось, что он чем-то расстроен. С утра вышел один человек, а возвратился совсем другой…
В тот последний свой вечер Николай Ефимович никуда из дома не отлучался, и никто, кроме старшего сына, Сергея Николаевича, его не посещал. В полночь дежурный офицер охраны как всегда закрыл дверь в дом.