Чтение онлайн

Наконец пришёл рассвет.

Гэдж дрожал, как котенок. Веки его были тяжелы, точно куски сырой глины, и он разлепил их с трудом; перед глазами все двоилось, троилось, неторопливо кружилось, покачиваясь, точно после чарки доброй крыжовенной браги.

Он вовсе не прохлаждался на вольном солнечном берегу реки и не бродил по зловещим подземельям — а лежал на широкой низкой лавке в какой-то душной комнатёнке, слабый и взмокший, укрытый теплым одеялом. Пахло дымом, пшенной кашей, сухими травами… Над головой Гэджа нависал темный каменный потолок, стены комнатки — тоже темные и каменные — были обшитыми деревянными панелями, темный каменный пол тускло посверкивал, вытертый до блеска. Закуток отделялся от остального помещения простенькой занавесью, но сейчас занавесь была наполовину отдернута, и Гэдж мог видеть притулившуюся неподалеку кирпичную печурку: на ней что-то кипело, уютно побулькивая, рядом на полу высилась горка поленьев и щепы. Многочисленные полки, шкафчики и длинные столы, стоявшие вдоль стен, были заставлены несметным количеством всевозможной утвари: склянок, сосудов, жестянок, бутылей, плошек, посудин и прочих ёмкостей, а вот с потолка свисала разве что косичка лука, да кастрюля с пробитым днищем, да какое-то сохнущее над печуркой шмотье, да связки высушенных кореньев и трав, от терпкого пряного аромата которых, наполняющего каморку, щекотало в носу.

Сквозь туман, стоящий перед глазами, Гэдж с трудом различал склонившегося над печуркой человека: сухопарую, смутно знакомую, закутанную в серый балахон фигуру. Узкое худое лицо, впалые щеки, острый нос с приметной горбинкой, длинные седые волосы, перехваченные на затылке шнурком… Сквозь жаркую липкую марь полузабытья орку уже ничто не казалось невероятным.

Это не могло быть правдой — никак не могло. Но как же Гэджу хотелось, чтобы хоть на миг, хоть на секунду его смутное, но оттого не менее пламенное желание оказалось не болезненным видением и не пустым лихорадочным бредом, а самой что ни на есть осязаемой и живой действительностью!

— Саруман… — прошептал он.

Голос его был слаб и неуверенн, но все же тот, кому он предназначался, услышал его — обернулся, знакомым жестом одернул полу одеяния, быстро шагнул к Гэджу. Орк попытался приподняться, сосредоточиться и отогнать дурноту — но куда там! Перед глазами его вновь все поплыло, закружилось, пустилось в пляс — и унеслось прочь в мерцании разноцветных огней.

***

— Значит, ты теперь в лекари тут подался? И тебя зовут Шарки? Я уже и не верил, что вновь когда-нибудь тебя увижу…

…Они сидели возле горячего кирпичного бока печурки, окутанные зыбким недолговечным теплом. Снаружи шумел проливной, уже по-осеннему холодный ливень, капала с карниза вода, где-то в углу за корзинами с ветошью и тряпьем шуршали мыши. Саруман, пощелкивая ножницами и время от времени поглядывая в начищенное до блеска медное блюдо, подравнивал и приводил в порядок всклокоченную бороду, которая за время его невольных странствий поистрепалась изрядно. Гэдж, укутанный колючим шерстяным одеялом, наблюдал за ним, склонив голову к плечу, улыбаясь блаженно-бездумной ухмылкой деревенского дурачка, которая никак, несмотря на все старания, не желала покидать его лица. А ведь радоваться-то нечему, одергивал он себя, не ликовать сейчас надо, а рыдать горючими слезами и посыпать голову золой из печурки — ведь это из-за его, гэджевского, упрямства и дурацкой жажды приключений Саруман оказался в этом проклятом месте… Но Гэдж ничего не мог с собой поделать. Глупый щенячий восторг переполнял его до краев: словно яркий солнечный луч нежданно-негаданно проглянул для него сквозь беспросветный покров грозовой круговерти, озарил все вокруг золотистым сиянием и заставил Гэджа чувствовать себя хмельным от счастья… Странно было видеть Белого мага здесь, на задворках Замка, странно было видеть его таким — еще более исхудалым и жилистым, облаченным не в шелка и бархат, а в грубое полотно, лишенным былого лоска — но отнюдь не былой самоуверенности; странно было видеть его тонкие и ловкие, когда-то ухоженные, не знающие черной работы руки загрубелыми и покрытыми ссадинами, побуревшими от солнца. Впрочем, сам Саруман как будто не особенно кручинился по этому поводу, на губах его мерцала знакомая Гэджу едва уловимая улыбка, а приметливые чёрные глаза посверкивали прежним азартом и холодноватой насмешливой хитрецой.

— Отчего же не верил? — посмеиваясь, он аккуратно расчесывал бороду частым костяным гребнем, бережно пропуская сквозь пальцы пушистые пряди. — В жизни всегда найдется место для чуда, Гэдж… Или ты в последнее время порядком повытряс свою неуёмную веру в волшебство?

— Мне, — пробормотал Гэдж, — повытрясли. Кнутом из воловьей кожи. А вообще-то… зря.

— Что зря?

— Зря я ушел из Изенгарда. Ты был прав, Саруман.

Белый маг смотрел на орка, чуть склонив голову к плечу, и во взгляде его сквозили не укор и не осуждение — скорее горькое понимание и легкая усталая печаль.

— Что ж, я знал, что рано или поздно ты уйдешь… но надеялся, что это случится скорее поздно, когда ты будешь к этому худо-бедно подготовлен. Тогда крушение былых представлений о мире прошло бы для тебя более… безболезненно. Впрочем, — он хмыкнул, — хорошо, что ты избавился от своих нездоровых заблуждений. Отсечение загнивающей конечности в большинстве случаев ведет к выздоровлению больного.

— Но это не значит, — заметил Гэдж, — что без этой «отсеченной конечности» жизнь бедняги улучшится и упростится… Отсечение — вовсе не способ врачевательства.

— Нет. Это — последний шанс спасти умирающего.

Гэдж молчал. Смотрел, как по краю стола ползет муравей, тащит на себе хлебную крошку — таких размеров, что по сравнению с самим муравьем она представлялась настоящей громадой. Орк по-прежнему чувствовал себя неважно — не потому, что мутилось в голове, ломило тело и саднили затягивавшиеся рубцы. Ему казалось, что он, как этот безвестный трудяга, тянет на хребте огромную ношу, в десятки раз превышающую его весом — и она, вольготно расположившись у него на плечах, давит, давит, давит…

Весь ужас, все несчастья и горькие воспоминания последних дней лежали на душе Гэджа этим гнетущим, пригибающим его к земле тяжким грузом. И избавиться от него орк не мог, мерзкое это бремя угнездилось не на спине его, не на загривке, не на плечах — прямиком в сердце.

— Ты был… там? — пробормотал он, в волнении сжимая в ладонях край одеяла. — Ну… в том подвале?

Саруман оглянулся на него:

— О котором ты бормотал тут в бреду?

— Это был не бред, — пробурчал Гэдж.

Шарки пожал плечами.

— Гэндальфа я там, по крайней мере, не нашел. Если ты об этом.

Гэдж облизнул губы.

— Ты уверен, что это был именно тот подвал?

— Уверен. В той караулке все осталось так, как ты мне и рассказывал, я отыскал её по твоему описанию. Одеяло так и валялось на полу, и крысы ещё не успели обглодать свечные огарки. Но Гэндальфа я там не обнаружил — ни живого, ни мертвого… Ни там, ни где-либо поблизости.

— Ясно, — пробормотал Гэдж. В горле его стоял ком. Целый комище.

Впрочем, чего ещё следовало ожидать?

«Я тебя щас на котлеты нарублю, и шаваргам пирушку устрою», — сказал тогда Каграт. Что, если орк на самом деле осуществил свое намерение? Ведь наверняка осуществил… В последний раз, когда Гэдж видел Гэндальфа, волшебник лежал возле стены с пробитой головой, не то бесчувственный, не то мертвый, и о том, что с ним сталось после, знал, наверно, только мерзавец Каграт. И вряд ли хотел бы этим знанием с кем-нибудь поделиться.

А ведь это я во всем виноват, с горечью и отчаянием думал Гэдж, это я, дурак, по собственной глупости и неосторожности привел за собой в подвал пронырливого папашу. Я виноват в том, что скотина Каграт нашел Гэндальфа, я виноват в том, что Саруман оказался в Замке, и даже в том, что Гарх бесследно сгинул где-то в долине Черноречья, выполняя саруманово поручение — тоже виноват я! Я — самонадеянный осел и распоследний безмозглый дурень, приносящий всем лишь беды, горести и несчастья. Лучше бы я сдох во младенчестве… или в тот день, когда меня укусила змея — насколько у всех оказалось бы меньше хлопот и головной боли.

Эта мысль колола его остро и мучительно, будто шилом.

— Все, что свершается в этом мире — свершается во славу Творца, — с непонятной интонацией произнес Саруман. Он отложил гребень и ножницы, поднялся и, приоткрыв ставень, выглянул в окно. Там сыпал тяжелыми хлесткими струями ливень, собирался в лужи на мостовой, струился потоками по желобам, пытался умыть серые стены, отчистить закрытые ставни, унести с собой в сточные канавы всю насквозь пропитывающую Замок грязь и липкую скверну — но отмыть Крепость от въевшихся в её каменную шкуру мерзости, паскудства и черноты было не под силу даже самому бурному и проливному дождю.