Чтение онлайн

— А что, по-твоему, сталось с Гархом? — помолчав, едва слышно спросил Гэдж. — Ты думаешь, что он действительно не добрался до Лориэна?

— Не знаю, Гэдж. Видимо, не добрался.

Гэдж поежился. Когда-то он — смешно! — терпеть не мог старого ворона за излишнюю склонность к нудным поучениям и неуместным наставлениям. Ему было невдомек, что бедняга Гарх, выполняя безжалостное распоряжение Сарумана «присматривать» за мальчишкой, мучается ничуть не меньше. Гэдж был убежден, что дотошность и докучливость ворона не имеют границ: скрыться с глаз Гарха было невозможно, а его резкое сиплое карканье преследовало орка всюду, куда бы он ни пытался улизнуть… Но сейчас Гэдж с удивлением ловил себя на том, что скучает по Гарху, по его ворчливым назиданиям, по немудреным советам, по шелесту перьев, просто по доброму ненавязчивому обществу старого друга… Увы! Сам Саруман ничего не мог поведать о судьбе горемычного посланника, а то, что магу было известно, не оставляло места для бодрых предположений; надеяться, в сущности, было не на что.

Собственно говоря, о днях, последовавших за переправой через Андуин, у волшебника вообще сохранились весьма обрывочные воспоминания — как раз в это время с ним приключилось то, что Гарх деликатно именовал «хандрой». Виды на будущее, в одночасье вставшие перед ним — вернее, полное их отсутствие — повергли Сарумана в глубочайшее отчаяние и тоску. Он чувствовал себя кораблем, во мраке бури разбившимся о подводные рифы; мгновение, удар, грохот, треск — и паруса сорваны, мачты превратились в обломки, в днище зияет ужасающая пробоина, и трюм полон тяжелой соленой воды, так что остается только отдаться на волю стихий и тихо-мирно, не булькая, пойти ко дну… Судорожные корчи умирающей надежды были поистине нестерпимы, и, пытаясь облегчить эту мучительную агонию, Белый маг прибег к давнему и испытанному средству, внезапно обнаружив, что даже ядреное орочье пойло не так уж и дерет глотку, а, если слегка разбавить его отваром мяты или лимонника, даже приобретает некоторую особую утонченность… Изыскания в этом направлении грозили затянуться, если бы в один прекрасный день к магу решительно не подошел мрачный Каграт и не вырвал у него из рук флягу с чудной мятной водицей.

— Хватит! Черный Замок близко… Посмотри на себя, на кого ты похож!

— Н-на кого? — спросил Саруман с вызовом. И, выпрямившись во весь рост, величественно скрестил руки на груди.

— На спившееся умертвие. Знай меру, старый!

Саруман процедил сквозь зубы самое смачное и злобное ругательство, какое только сумел припомнить, но все же постарался прийти в себя и протрезветь хоть немного.

Переход через болота сохранился в его памяти каким-то невнятным туманным пятном. Потом пересекли границу Дол Гулдура, миновали сторожевой пост и крепостицу, под стеной которой сидел на цепи угрюмый и злой, как всякий цепной пес, пещерный тролль. Обоз свернул к баракам, стоявшим чуть в стороне от дороги — длинным бревенчатым строениям без малейших излишеств, даже без окон, лишь с крохотными круглыми отдушинами, пробитыми высоко под крышей. Одним своим видом эти однообразные темные постройки вгоняли в уныние, дрожь и скорбь…

Первым делом «крысюков» отправили в умывальню, в обитель деревянных бадей, жестяных ковшей, горячей воды, пара и мыла. Старое грязное шмотье было велено оставить при входе — взамен отмытым до блеска пленникам выдали простые холщовые рубахи, штаны и грубую обувь на деревянной подошве. После бани, чистые, распаренные и розовощекие, как младенцы, «крысюки» оказались в бараках, которые внутри выглядели едва ли более приятно и уютно, нежели снаружи. Но, по крайней мере, здесь было тепло и сухо, а вдоль стен в три яруса располагались деревянные нары с соломенными тюфяками, через каждый десяток перемежающиеся железными печурками. На длинных столах, стоящих посередине гридниц, уже дымились плошки с капустной похлебкой и лежали нарезанные крупными ломтями караваи черного хлеба. Пленники малость приободрились — как бы там ни было, морить их голодом в Дол Гулдуре явно не собирались.

Как и снимать ненавистные ошейники.

К концу обеда в сопровождении двоих уруков появился желтолицый вастак, вооруженный чернильницей и толстой книжицей в кожаном переплете. Он подходил к каждому пленнику и записывал имя, возраст и род занятий, делая на полях какие-то пометки — видимо, для будущего распределения по артелям. Кузнецам, плотникам, сапожникам, шорникам — всем в Крепости могло найтись место по знаниям и мастерству; тех, кто был совсем ничему не обучен, определяли в дровосеки, землекопы и углежоги, или отправляли куда-то дальше, на юг — батрачить на полях и скотных дворах. За Саруманом же явился лично сам Каграт; он что-то шепнул вастаку, ведущему опись, и тот, без интереса покосившись в сторону волшебника, сделал в своей книжице короткую запись.

— Идем, — сказал Каграт магу.

Они вышли из барака и направились в сторону Замка. На какое-то время Саруману стало не по себе — что, спросил он себя, если орк тащит меня прямехонько на свидание с дознавателями, объясняться насчет событий в Волчьей Пасти? — но опасения его оказались напрасными. Они прошли в ворота Крепости и, свернув в какой-то закоулок, остановились перед массивной дверью, над которой висела дощечка с изображением змеи, обвивающей хвостом ножку резного кубка (язык у змеи, склонившейся над сосудом, был старательно высунут, и оттого казалось, будто бедолагу неудержимо тошнит в деревянную чашу, неведомый резчик оказался не слишком умел). Каграт пошарил в загашнике и вручил Саруману тяжелый железный ключ.

— Отпирай.

За дверью оказалась средних размеров камора, захламленная всякой всячиной. Большой деревянный стол посередке, столики поменьше, лавки, сундуки и полки вдоль стен, небольшая печурка и деревянное кресло возле неё, в дальнем углу, за занавесью — лежанка с неизменным соломенным тюфяком, застеленная попоной. Все было пыльным, слегка траченным молью, носящим отпечаток запустения — видимо, здесь некоторое время никто не жил. По полу тянуло едва заметным сквозняком: в дальнем углу каморки имелась вторая дверь, ведущая внутрь Замка, к казармам и складским помещениям, и створа её была прикрыта неплотно.

— Вот. Это халупа нашего бывшего целителя, — пояснил Каграт, — давай, располагайся… Лекарем тебя тут прописали, кумекаешь? Харчи согласно пайку в кладовых будешь получать, дровишки — на ближайшем складе. Печка тут есть, стол, лежанка, даже ночной вазон, розами расписанный… палаты, можно сказать, со всеми удобствами.

— Со всеми неудобствами, — проворчал Саруман, разглядывая дырявый жестяной рукомойник, подвешенный на стене неподалеку от входа. — Жметесь, видать, на медицине-то, э?

— Слышь, борода, все жалобы — в Канцелярию, по четвергам, после дождичка, с полудня и до ужина. Ты тут особо-то не выпячивайся, выпячивание начальством не приветствуется… Воду не мути и особо не шарлатанствуй — разом вынесут за скобки, плюнуть не успеешь.

Впрочем, Саруман в советах Каграта не особенно нуждался. Предоставленный наконец самому себе, он осмотрел инструменты и лекарственные зелья, оставшиеся от прежнего обитателя каморки: кое-что сохранилось в целости, но многое было попорчено сыростью и мышами, и требовало восполнения запаса. Впрочем, Шарки, как штатному лекарю, было позволено беспрепятственно перемещаться по территории Замка и даже выходить за внешнюю стену, до границы болот (дальше просто не пускал ошейник) — в лес… вернее, в некое подобие леса: болезненное, сухостойное редколесье, где в судорожной борьбе за место под солнцем душили друг друга хилые и кривые, пораженные паразитическим грибком деревца. Цветы и травы, которые находили в себе силы произрастать в этом унылом месте, тоже были жухлые, тощие и невзрачные; сомнительно, что эти бедняги могли сохранять в себе хоть какие-то полезные вещества и целительные свойства, но выбирать Саруману было не из чего…

Здесь, в Дол Гулдуре, царила тирания вечного ноября. Недобрые чары делали свое черное дело: небо почти постоянно было затянуто серой пеленой, и редко сквозь этот плотный барьер пробивался заблудившийся солнечный лучик, так что все овощи и злаки, взращенные на местных грядках, имели какой-то неистребимый гнилостный привкус. Огороды, поля и скотные дворы располагались в нескольких милях дальше, у южной границы Дол Гулдура, где не было такого отчаянного недостатка солнечного света, так что «крысюков» порой отправляли туда поправить здоровье, которое тут, рядом с Замком, быстро давало сбой. Пленников не истязали, не морили голодом и не заставляли работать на износ, и все же редко кто из «крысюков» протягивал здесь больше семи-восьми лет: люди слабели, хирели и чахли без видимых причин, у них выпадали зубы и волосы, покрывалась паршой и язвами кожа, искривлялись кости, истирались суставы, разрушался мозг — и через несколько лет сильный и молодой, пышущий здоровьем человек превращался в высохшего, дряхлого, истаявшего, полубезумного старика. Вся нездоровая, пропитанная болезнетворными миазмами среда Замка денно и нощно оказывала пагубное воздействие на все, что находилось в её пределах, отравляя воздух, почву и воду, и ни растения, ни животные, ни люди не могли сопротивляться этому неуклонному вырождению и разрушению, пожираемые невидимой порчей. А уж уродцы на скотных дворах: двуглавые ягнята, безглазые поросята и цыплята о четырех ногах, — здесь ни для кого не были диковиной. Лишь на орков и троллей, живущих в Дол Гулдуре десятками лет, этот своеобразный магический дух никакого зримого влияния не оказывал: сами будучи во многом творениями темного чародейства, они были невосприимчивы к его разрушительному воздействию.

Саруман размышлял об этом, сидя вечерами в кресле возле печурки, топящейся щепой и березовыми чурочками — но предпочитал, как и многие, держать все сделанные выводы при себе: никому, кроме него самого, они были не интересны. Он сидел так и пару дней назад, разбирая записи, оставленные кем-то из предшественников на клочках бумаги, лениво разбивая кочергой головешки в кирпичной пасти печи и прикидывая, не пора ли отправляться на боковую — час был уже поздний, — когда дверь (та, внутренняя дверь, ведущая к складам и казармам) внезапно и без стука распахнулась.