Чтение онлайн

Гэндальф неторопливо поднялся ему навстречу.

— Здравствуй… друг мой, — негромко и мягко, словно опасаясь резким голосом спугнуть боязливого дикого зверька, произнес он.

Незнакомец не ответил. Вздрогнул и чуть попятился. Фигура его вообще производила очень странное впечатление: и без того невысокий ростом, он стоял скрючившись, весь как-то перекосившись набок — одно его плечо было выше другого. Поначалу Гэдж не придал этому значения, но, когда пришелец отодвинулся от порога и вступил в полосу света, и орк пригляделся к нему попристальнее, то откровенно ужаснулся: ночной гость действительно был дичайше, неописуемо искалечен. Впечатление создавалось такое, будто его некогда разломали на части, будто дешевую игрушку, чтобы посмотреть, что внутри, а потом собрали обратно — но кое-какие детали при этом погнулись и поломались, а кое-какие и вовсе были утеряны… Спина бедолаги оказалась изогнута горбом, ноги искривлены, ребра, когда-то, очевидно, сломанные, срослись вкривь и вкось, отчего грудная клетка приобрела самые нелепые очертания; одна рука, тонкая и высохшая, будто напрочь лишенная плоти, была короче другой и вывернута под несуразным углом, шея будто отсутствовала вовсе — шишковатая голова глубоко ушла в перекошенные плечи… Но мерзостнее всего выглядело его лицо; Гэдж увидел его лишь на короткий миг, когда незнакомец попал в пятно света от свечи, но этого оказалось достаточно, чтобы орка с головы до ног пробрал холодный липкий ознобец. Это было не лицо — какая-то жуткая маска, будто неумело сшитая из кусков кожи и неровных серых рубцов, откуда, как из темной вспаханной земли, выглядывали глаза: один, маленький, глубоко посаженный, прятался под низким массивным лбом, точно в подвале, отчего казалось, будто несчастное существо глядит на мир недоверчиво, злобно и словно бы с потаенным недобрым умыслом; другой глаз, безжизненный, как у снулой рыбины, был чудовищно, невообразимо раздут. Распухший белок налился кровавой сеткой сосудов, остановившийся, мертвый зрачок навек застыл навыкате, глядя куда-то в сторону и чуть вверх, словно пытаясь высмотреть в пустоте нечто тайное, темное, недоступное другому, здоровому глазу — и Гэджу мнилось, будто это остекленевшее, неживое око уставилось прямо на него и видит его насквозь, видит весь его страх и ужас, его неодолимое омерзение, и украдкой насмехается над ним, точно злобный демон, вселившийся в безобразное, искалеченное, не способное сопротивляться Тьме бессильное тело…

Орк отшатнулся. Его затошнило от ужаса. Ему казалось, будто он заглянул в колодец — глубокий, черный колодец, наполненной тягучей гнилой водой, сквозь которую смутно проглядывает страшное, распухшее, обвитое водорослями тело утопленника. Силы небесные, что это за отвратительная тварь… Что это за гнусное чудовище, и с какой целью Гэндальфу понадобилось с ним «знакомиться»? Чтобы уйти вместе с этим жутким уродом в какую-то проклятую Крепость?! Да, да, орк прекрасно понимал: несчастное создание не виновато в том, что его сделали таким, ему, вестимо, довелось пройти через пытки, страдания, немыслимые муки, но — увы! Гэдж никак не мог подавить необоримо поднимавшиеся в душе ужас, гадливость и неприязнь и проникнуться к бедолаге расположением и сочувствием. Это изувеченное, жестоко изломанное существо представлялось ему прямо-таки средоточием коварства, вероломства и гнусной злобы, и он ничего не мог с собой поделать: это было что-то инстинктивное, какой-то глубинный, древний, не поддающийся разумению страх, над которым орк не имел власти. Страх не перед уродством, не перед жутким отталкивающим обликом — перед той внутренней, прочно пустившей корни Печатью Зла, которой несчастное создание было отмечено, и испятнано, и безжалостно клеймено навеки.

Внизу, в горнице, тоже стояла тишина — висела между волшебниками и гостем, неловкая, напряженная и натянутая, словно бельевая веревка. Гэндальф молчал — и пришелец, жавшийся в темном углу, также не произносил ни слова… Радагаст притушил свечи, горевшие на столе, оставив одну-единственную — так, что горница погрузилась в желтоватую полутьму: то ли ночной гость не любил яркого света, то ли сам Бурый маг милосердно хотел опустить завесу полумрака над его безобразием, не желая еще больше его тревожить, пугать и смущать.

— Вот, Гэндальф, тот, о котором я тебе говорил… Тот, кого я называю Шмыром. — Радагаст осторожно положил руку своему подопечному на плечо — и тот, съежившись, что-то глухо, невнятно пробормотал под нос. Некий звук родился в глубине изувеченного горла: «Мы-ы-ыр… ш-ш-мы-ы-ы-р…» — и Гэдж внезапно понял, что Пучеглаз — немой… вернее, у него отрезан язык. — Тот единственный, — Бурый маг выжал подобие слабой улыбки, и в его золотисто-карих, цвета гречишного меда темных глазах остро блеснуло сострадание, — кому известна тайная тропа к Черному Замку…

* * *

«Эта история случилась в давние незапамятные времена на берегу неведомого синего моря. Жили в высоком белокаменном городе Прекрасная Дева — светлая, как солнечный день, — и Храбрый Воин — бесстрашный, как темная ночь. Они любили друг друга, не чая души, и вот-вот должно было состояться пышное и долгожданное свадебное торжество. Но могущественный и страшный Колдун, восхищенный красотою Прекрасной Девы, тем временем посватался к ней — и получил отказ. Вознегодовал он и, терзаясь обидой, затаил в сердце черную злобу, поклявшись отомстить счастливым влюбленным. Он напустил на город жуткое Проклятие — бубонную сель, проникшую за стены с восточным ветром и окутавшую улицы темным болезнетворным туманом. И в высоком белокаменном городе начался Мор… В каждый дом вползала смертоносная хворь, заглядывала в каждое окошко, косила без разбора мужчин, женщин, детей, стариков — и опустилась на город холодная тьма, и воцарились в прекрасной столице хаос и ужас. Плач и стенания раздавались на каждой улице и в каждом дворе, и звучали повсюду горестные стоны, и поднимался к небу смрадный дым от пожарищ и заваленных вспухшими трупами изгарных ям. И тогда торжествующий, злорадствующий Колдун явился к Храброму Воину и сказал: существует единственный способ спасти город и оставшихся жителей от чумы — Храбрый Воин должен сам, своими руками принести в жертву Прекрасную Деву, окропив её кровью родную землю: в тот миг, когда остановится сердце красавицы, вырванное из груди, заклятие будет снято, и поветрие навеки покинет город. Иначе — погубит всех его жителей, и стар, и млад, даже тех, кто, ища спасения, успеет бежать… В живых останутся только Храбрый Воин и Прекрасная Дева — одни посреди чудовищной всеобщей могилы. «Решай! Сможете ли вы после этого жить — заплатив за ваше счастье такой ценой?» — посмеиваясь, добавил злобный Колдун и — исчез, оставив Храброго Воина один на один перед лицом предстоящего ему нелегкого выбора…»

Гэдж стиснул зубы. Окончание рассказа он так и не написал. Не смог.

Негромко всплескивала вода в реке. Андуин дремал — широкий, величавый; противоположный, западный берег лежал на расстоянии полумили: где-то там, за темной полосой спускающихся к воде деревьев располагался скрытый от посторонних глаз негостеприимный Лориэн. Над каймой мелкого речного песка пышно и густо клубились раскидистые кусты ивы, полоскали в темной воде растрепанные плети гибких ветвей. Тёплые речные сумерки были напитаны покоем и умиротворением, лишь где-то неподалеку хрипло и отрывисто покрикивала какая-то склочная цапля.

— История стара как мир… Слишком уж серьезное и трудное испытание взвалил ты на плечи этого бедняги, друг мой. — Гэндальф, разглаживая на коленях завернувшийся уголок бумажного листа, невозмутимо попыхивал трубкой. Весь день волшебник пропадал не то в лесу, не то на окраине болот, и Гэдж уже не надеялся увидеть его нынешним вечером — но Гэндальф неожиданно сам вышел из леса к этому облюбованному Гэджем затончику на берегу реки, где, на исходе дня улизнув из Росгобела, орк без затей устроился с удочками. — Ну и чем же, интересно, дело закончилось?

— А по-твоему — чем? — спросил Гэдж.

— Даже представить боюсь… Кажется, самое время появиться на сцене бравому воину Анориэлю с хитроумным планом спасения и накостылять злобному Колдуну по черепушке.

Гэдж досадливо покраснел.

— При чем тут Анориэль? Да и смерть Колдуна Проклятие все равно не остановит.

— Тогда что?

— А ничего, — буркнул Гэдж. — Храбрый Воин и Прекрасная Дева сбежали из обреченного города, поселились в уединенной хижине на берегу тихого живописного пруда и прожили всю долгую жизнь мирно и счастливо. И умерли в один день.

— И никогда не вспоминали о том, что в оставленном ими зачумленном городе погибли тысячи ни в чем не повинных людей?

— Нет, — сказал Гэдж сквозь зубы. — А зачем?

— Да уж, действительно, незачем, — пробормотал маг. — Только настроение себе портить.

Орк неопределенно махнул рукой.

— А что, по-твоему, еще могло бы произойти? Храбрый Воин и Прекрасная Дева, держась за руки, должны были взойти на жертвенный камень? Воин вонзил бы Деве в сердце острый клинок, а потом, рыдая над её телом, перерезал бы себе горло, ибо дальше прозябать в этом унылом мире ему было бы ни к чему? А вокруг стояла бы вселенская скорбь и горестный плач… И взошло бы солнце… И все хворые разом выздоровели бы, увечные — исцелились, убогие — воодушевились, сирые — очистились… А затем парочку с почестями похоронили бы в одной могиле, и ласковый дождик лил бы над ними свои слезы, и налетал бы с моря свежий ветерок, и густо цвели бы на могиле незабудки или что там еще цветет, и порхали бабочки, ну и происходила бы всякая прочая жизнеутверждающая лабуда… Так, да? — Гэдж язвительно хмыкнул. — Разве по-настоящему на такое кто-нибудь решился бы, Гэндальф? Пожертвовал бы жизнью самого близкого и любимого человека ради того, чтобы спасти пару тысяч совершенно незнакомых и посторонних людей?

— Это всего лишь сказка, Гэдж, — помолчав, сказал маг. — А сказки призваны вдохновлять на подвиги.

— Ну да, конечно. А если я не хочу, чтобы это была «всего лишь сказка»?

— Ого, — пробормотал волшебник. — Ты меня пугаешь.

— Это чем же? Дурацкими идеями?

— Тем, что пытаешься задавать вопросы, на которые однозначного ответа не существует. — Он внимательно посмотрел на орка.

— Угу, — пробормотал Гэдж. — И лучше бы мне не заниматься ерундой, а потратить время на что-нибудь дельное и полезное. На мечах бы научиться сражаться, что ли. Или хотя бы ножи метать…

Гэндальф покачал головой.

— В этом несовершенном мире и без того слишком много крови, боли и бессмысленных войн. А написать мудрую, добрую и нужную книгу — куда более достойное и великое деяние, нежели сровнять с землей тысячу городов и истребить тьму людей. Слово в умелых руках — мощное оружие, Гэдж, уметь обращаться с которым дано далеко не каждому.

Несколько минут оба молчали. Где-то в камышах время от времени деликатно рыгала лягушка, на мелководье гонял мальков бойкий юркий ёрш. Пахло речной травой. Алая вечерняя заря неторопливо утекала за Туманные горы, над рекой все плотнее сгущались сумерки, и поплавок из гусиного пера замер на воде в неподвижности; на нем сидела крупная красная стрекоза. Оживленного клёва, кажется, сегодня ждать уже не приходилось. Гэдж покосился в ведерко, в котором плескалось с полдюжины пойманных рыбешек: улов был не ахти какой, но лисицу и енота, пожалуй, мог бы вполне порадовать.