Чтение онлайн

Затем карандаш упал, а рука скрылась в облаке. Альфред вскочил со своего места и отчаянно вскрикнул. Нравственно вконец уничтоженный, он укоризненно взглянул на факира с предвзятой мыслью уличить его в обмане. Но Ковиндасами спокойно сидел на своем месте, неподвижный, как статуя. Перед ним все еще колебалась в воздухе светящееся облако.

– Если это рука Генриха, – крикнул Альфред, глядя по направлению к облаку, – то извести меня о Мойделе. Я хоть поэтому узнаю действительно ли и ты там же, куда отошла она.

Наступила минута ужасная, нескончаемая для Альфреда. Наконец, из облака опять выступила рука, по прямой линии опустилась к столу, смело взяла карандаш и на глазах Альфреда греческими буквами начертала стихи древнего поэта: «Кого боги любят, тот юным умирает».

Затем, как бы выжидая дальнейших вопросов, рука спокойно легла на бумагу. С трудом переводя дух, Альфред едва произнес:

– Когда ты умер и как?

– Ты все узнаешь. Я люблю Леонору. Vale! – написалось в ответ.

Начертав эти строки, рука опять поднялась и стала невидимой, прежде чем скрылась в облаке.

Альфред растерянно озирался кругом. Нравственно изнеможенный от наплыва новых ужасных впечатлений он провел рукой по лбу и откинул голову назад, не находя никакого разумного выхода для своих догадок и соображений. Факир по-прежнему сидел совершенно неподвижно. Подозревать его в обмане значило бы, в данном случае, приписать ему знание греческого языка, а подобное предположение было бы ни с чем несообразно. Откуда же, спрашивается, исходило предшествовавшее послание? Или это было дьявольское наваждение? Положительно так решил мысленно Альфред. Уезжая из замка, он оставил друга своего не только вполне здоровым, но, можно сказать, даже в расцвете сил и здоровья, и ни в одном из его писем не было и намека на какую-либо болезнь. После всего этого, возможно ли было поверить ужасной вести об его смерти? О каком бы то ни было случайном несчастье не могло быть и речи. Из замка Моргоф, конечно, никуда не выезжал, а в доме Карлштейнов могла ли ему предстоять какая-нибудь опасность? Что же касается до опытов в башне «золотого графа», то, по словам самого Генриха, они были обставлены как нельзя более благоприятно. Но, вопреки всем этим соображениям, Альфредом все более и более овладевал непреодолимый ужас. В непрочности человеческого счастья он убедился на личном опыте. В ту самую минуту, когда жизнь сулила ему величайшее блаженство на этой земле, когда он готовился прижать к груди своей ту, которая дала ему счастье первой любви, разразилась чудовищная катастрофа, исказившая всю его жизнь. Да и, наконец, мало ли подобных злополучных случаев в гибельном водовороте, который именуется человеческой жизнью?

Альфред терялся в ужасных догадках и был решительно не в состоянии сообразить, что следовало предпринять.

Ковиндасами, между тем, проснулся и, увидев молодого графа стоявшим посреди террасы с искаженным от ужаса лицом, остановил на нем свой вдумчивый, полный глубокого сострадания взгляд.

– Я служу только орудием воли богов, – оговорился факир, как бы в свое оправдание. – Если ты действительно видел руку своего друга, то можешь быть уверен, что он счастлив уже потому, что окончил свою земную жизнь и теперь не так далек от блаженной Нирваны. А раз, что он счастлив, то о чем же ты сокрушаешься?

Альфред не мог выговорить ни одного слова и молча пожал руку факиру.

– Ступай к моим наставникам, к браминам – продолжал Ковиндасами, обращаясь к молодому графу. – Они внушат тебе, что над могилой отошедшего следует ликовать, а над колыбелью новорожденного – плакать.

С этими словами факир поднялся со своего места, направился к дверям, и обернувшись в последний раз, торжественно произнес:

– Истым мудрецом может считаться только тот, кто постиг, что смерть есть величайшее благодеяние для человечества.

При том состоянии души, которое переживал Альфред, оставаться в Бенаресе было немыслимо. Непосильная борьба между тревожными ожиданиями и вспыхивавшими надеждами на возможность лучшего в конец истомили графа, и он решил поспешить на встречу дальнейшим известиям из замка, чтобы как можно скорее положить конец мучительной неизвестности.

В тот же день камердинер Франц получил приказание приготовиться к обратному путешествию в Калькутту.

Далеко за пределами Калькутты тянется вдоль берега моря широкая полоса наносных песчаных холмов. Дугой выдаваясь в море, она постепенно суживается к концу, образуя ряды нагроможденных одна на другую песчаных волн.

Там, на одном из холмов, наедине с гнетущими мыслями, сидел молодой граф. Склонив свою усталую голову, он следил потухшим взором за пенившимися волнами, которые догоняли одна другую, высоко разметая брызги по необозримому пространству синего океана. Сильный ветер крутил песок на берегу, стаи чаек с шумом прорезывали воздух, сверкая своими снежно-белыми крыльями в красноватом свете заходящего солнца. По временам они спускались поодиночке к самой воде и, слегка покачиваясь на волнах, выслеживали добычу.

Альфред машинально всматривался в необъятную даль, где небо, казалось, сливалось с морем. Белые гребни бушевавших волн, стремительный полет чаек, которые рассекали воздух по всем направлениям, словом, общий вид величественной картины, открывавшейся его взорам, напоминал ому стихотворение поэта, который воспел стихию Нептуна в следующих строках:

«Омытая волнами, высится скала,

Сижу я у моря и на нее гляжу.

Гляжу и думаю, что горю нет конца.

О, бурная стихия! Развей мне сердца мглу.

– А ветер свищет, чайки реют.

Море стонет, думы немеют».

Не только думы, сам Альфред словно онемел от горя. Только теперь впервые жгучая боль юного исстрадавшегося сердца взяла верх над злостным ожесточением первых минут, и слезы, горячие слезы ручьем потекли по исхудалым щекам. Захлебываясь от рыданий, он чуть слышно пробормотал в ответ на свои мысли:

«Любил я прекрасную деву

И молодого верного друга.

Их не стало. – Нет меры гневу

Рока, и муке от злого недуга.

– А ветер свищет, чащи реют,

Море стонет, думы немеют».

И так, над головой Альфреда разразился новый удар судьбы. Он получил злополучную весть о смерти Моргофа от своего бывшего опекуна, который, в свою очередь, узнал об этом ужасном несчастии из письма Леоноры. Потрясенный неожиданной вестью, генерал немедленно отправился в замок с тем, чтобы, по мере сил и возможности, нравственно поддержать бедную девушку и хоть сколько-нибудь облегчить ей тяжелое горе. Уступая настояниям своего старого друга, Леонора решилась на время уехать из замка, где каждый уголок напоминал ей об утраченном счастье. Сама измученная горем, она не переставала думать о брате, который, со смертью Моргофа, лишился единственного друга – последней поддержки в своем бесцветном существовании. Графиня безотчетно сознавала, что ей следовало пощадить Альфреда и не выдавать ему ужасного состояния своей души. К письму опекуна она присоединила и от своего имени несколько строк, в которых сообщала брату свою геройскую решимость безропотно покориться воле неумолимой судьбы. Но все старания Леоноры были напрасны: следы слез на письме сестры не ускользнули от любящего глаза Альфреда. Он, видевший светлую зарю ее счастья, мог ли поверить, что она в силах была так стойко снести ужасный удар, мог ли не понять душой, что жизнь ее была разбита навек.

Вот что писал опекун. Однажды утром, не найдя Моргофа в его спальне, камердинер отправился в башню «золотого графа» и, войдя в лабораторию, нашел его лежащим на полу и бездыханным. О причине смерти достоверно ничего не было известно, но на судебном следствии констатировали целый ряд очевидных данных, сочетание которых являлось до некоторой степени указанием на весьма вероятный ход событий, предшествовавших катастрофе. При расследовании, ближайшим документом оказался лежавший на столе исписанный рукой Моргофа лист бумаги: это был подробный отчет об опытах, очевидно приготовленный им для Альфреда. Преисполненный твердой добиться явления Мойделе, Моргоф смело приступил к делу и в ожидании абсолютной удачи приготовил требуемый химический состав из органических веществ. Рецепт этой смеси с обозначением пропорции был подробно выписан на листе бумаги, лежавшем на столе, причем дозы употребленных веществ совершенно соответствовали остаткам, которые нашли в фарфоровой чашке и подвергли химическому анализу. В рецепте были следующие вещества: обломки костей, сушеная баранья кровь и некоторые сорта земли, особенно же Моргоф напирал на селитру. Приготовленную смесь он, очевидно, прокипятил на плите, так как найдены были тлевшие уголья, а на рецепте оказалась соответствовавшая пометка Моргофа: «в остатке получился почти чистый синеродистый калий».