Чтение онлайн

«Раз, что знание есть сила – говаривал он себе, – то, как бы ни было трудно усвоить его, следует, во что бы то ни стало, воспользоваться своими способностями и наверстать потерянное время, а затем уже позаботиться, конечно, и о том, чтобы ускользнуть от законных преследований».

Сомирский был совершенно чужд всякого честолюбию. Он добивался только одного: возможности жить в свое удовольствие и это прирожденное стремление, разумеется еще усилилось вследствие необходимости подчиняться тяжелым лишениям во время пребывания в Сибири. Все его помыслы были направлены к достижению намеченной цели. Прежде всего, его занимал вопрос, какого рода именно знания наиболее отвечали его требованиям; путем зрелых обсуждений он пришел к убеждению, что самым выгодным исходом представлялась профессия врача. К тому же она не требовала особенного труда. Ближайшей выгодой докторского призвания был, по мнению Сомирского, свободный доступ всюду, он нашел бы в любой стране широкое поле для деятельности при обеспеченном доходе. Кроме того, по мере практики, расширялся бы и круг знакомства, а вместе с тем явилась бы и возможность к разным предприятиям, которым, смотря по обстоятельствам, можно было бы всегда дать тот или другой оборот. Всякий врач зачастую бывает доверенным лицом своих пациентов, а потому ему легче чем кому либо проникнуть в частные и семейные обстоятельства и затем извлечь из этого ту или другую практическую пользу. Для Сомирского, который задался мыслью изощриться в преступлениях, самым главным условием было приобрести себе обеспеченное положение, изъятое от всяких подозрений. На медицинском поприще для достижения этой цели не требовалось много времени, так что имевшихся у него средств оказалось бы вполне достаточно на время занятий. Чем больше он обдумывал свой план, тем вернее рассчитывал на удачу.

Отбыв время ссылки, Сомирский поспешил выехать из России и отправился в Вену, где он усердно занялся медициной и вскоре опередил знаниями своих товарищей, что дало ему возможность быть им полезным и тем снискать себе их расположение.

Между прочим Сомирский очень сошелся с одним молодым человеком, неким Карлом Тидеманом, и всячески старался поддерживать знакомство с ним, не смотря на то, что он не выделялся ни богатством, ни знатностью. Это был очень скромный молодой человек, располагавший крайне ограниченными средствами. В силу необходимости возможно скорей обеспечить себе безбедное существование, он выбрал специальным предметом химию, которая представлялась ему самым верным источником дохода. Его требования были невелики: он удовольствовался бы скромной должностью аптекаря или в лучшем случае местом управляющего каким-нибудь химическим заводом. Только ближайшие друзья Тидемана знали, насколько он был не удовлетворен своей долей. Его влекло к другой отрасли науки, к философии, но за невозможностью посвятить себя изучению этого предмета в виду недостатка средств, ему волей неволей пришлось отказаться от своего призвания: primum vivere, deinde philosophari. В силу необходимости истратить все свое незначительное состояние за время занятий в университете, Тидеман был принужден пополнять свои средства к жизни, и занимался, между прочим, литературными работами. Отличительной чертой его характера была восторженная любовь к природе. Каждый свободный день посвящался обыкновенно прогулкам в Венском лесу, а локации проходили в странствованиях по живописным местностям его родины. Бродить по горам было для него высшим наслаждением, причем странствования свои он нашел обыкновение описывать и благодаря этим талантливым описаниям, стал в непродолжительном времени очень популярным писателем. Все, что выходило из под пера Тидемана, отличалось живой субъективной окраской его воззрений. В его воображении мир рисовался крайне своеобразно, что обусловливалось отчасти также и его склонностью к философии. Он не принадлежал к числу кабинетных философов и нуждался в живом созерцании, для того, чтобы мыслить. Порой, когда Тидеману, случалось, рано утром проходить по пустынной долине или обозревать с высоты горной вершины необъятный мир, который расстилался перед ним гигантским вопросительным знаком, он находил в этом созерцании не только эстетическое удовлетворение, но и обильную пищу для своих чисто-философских наблюдений. Ему казалось тогда, – что он взирал на совершенно чуждый ему мир, и к восторженному созерцанию примешивалось чувство невольного удивления перед всем видимым. Он видел великого Пана, как выразились бы древние греки. В такие минуты Тидеман испытывал чувство, через которое могло-бы пройти только существо, наделенное рассудительностью взрослого человека и переживающее в то же время свое внезапное рождение на незнакомой планете. Он вдохновлялся сложными загадками природы, почерпая из них неистощимый и разнообразный материал для своих описаний. Великая проблема философии – человек – представлялась ему совсем в другом свете, когда он изучал ее в горах. Здесь для него становилась очевидной связь, существующая между землей и людьми. Горный обыватель, тесно связанный с окружающим его миром и словно прикрепленный к своей родной земле, представлялся ему живым воплощением дальнейшего развития горной природы. Философский интерес в нем возбуждали только те особые образы человека, которые так превосходно описал впоследствии Росеггер. Только в них Тидеман усматривал великую проблему «и наоборот – писал он по этому поводу – загадка, которую представляет человек, перестает интересовать меня, когда она скрыта под фраком».

Однажды, когда Тидеман, по своему обыкновению, собрался на несколько дней в горы, Сомирский вызвался сопутствовать ему. В подобных прогулках он никакого удовольствия не находил и в данном случае руководствовался совершенно определенным намерением. За несколько дней перед тем, на одной из пирушек, в которых так охотно принимал участие Сомирский, был, между прочим, и один студент – медик, отличавшийся крайне свободными взглядами на все вообще, как впрочем, медику и подобает. Он очень откровенно поведал всем присутствовавшим, что судьба лишила его радостей и преимуществу которые дает законное рождение, и что он был найден подкинутым у дверей одного богатого дома, но к его счастью, как он выразился, дар, принесенный бесчестной матерью, не был отвергнут. По поводу всех этих обстоятельств студенту дали прозвище, которым многие гнушались-бы, но он не унывал и даже в тот же вечер воспел в юмористических стихах те выгоды, которыми пользуются дети неизвестных родителей, причем его пикантные остроты возбуждали общее веселье. Только на Тидемана весь этот разговор подействовал совсем иначе, чем на его товарищей; сначала он смутился и побледнел, но затем горячечный румянец ярко выступил на его худощавом лице. Сомирский случайно подметил это и заключил, что и сам Тидеман был, вероятно, в том же положении, но по какой-нибудь причине скрывал обстоятельства своей жизни. Это предположение легко могло подтвердиться разоблачением какой-нибудь интересной семейной тайны, а до всего такого Сомирский был большой охотник. Он стал пристально всматриваться в наружность Тидемана и действительно уловил какой-то особенный отпечаток, как в его фигуре, так и в чертах лица. Руководствуясь своими соображениями, Сомирский решил выяснить дело.

Для этой цели он воспользовался первым представившимся случаем и предложил Тидеману вместе отправиться в горы. Во время прогулки легко могла представиться возможность разоблачить тайну, из которой он рассчитывал извлечь выгоду при соответствующих обстоятельствах. Выслеживать подобные дела было для Сомирского правилом, которого он всегда придерживался, хотя бы даже и не предвиделась возможность немедленно вознаградить себя за труды. Ему неоднократно случалось извлекать пользу из разоблачения разных частных семейных обстоятельств только с течением времени, а потому он никогда не пропускал подобных случаев и, кстати, упражнял свою способность выслеживать всякие тайны.

Из отношения Тидемана к разговору студента – медика, Сомирский усмотрел, что молодой человек считал несчастьем свое неизвестное происхождение, а потому решил, что следовало очень осторожно приступить к делу. В первый же день, на прогулке, он незаметно завел речь о вышеупомянутой вечеринке, и для того, чтобы надлежащим образом подействовать на Тидемана, принялся всячески порицать циничное поведение студента-медика.

Для большего успеха Сомирский сочинил целую историю. Он рассказал Тидеману про своего якобы друга, который был в таком же положении и откровенно поведал ему обстоятельства своей жизни, что ему удалось, будто-бы, разоблачить эту тайну, осчастливить своего друга и снискать себе его вечную благодарность. Что, будто бы, и родители, которым он вернул сына, считали себя облагодетельствованными им на всю жизнь. Этот рассказ Сомирский прикрасил разными сложными подробностями, для того, чтобы Тидеману и в голову не пришло, что вся история была вымышлена самим рассказчиком. Он особенно напирал на исключительно запутанные обстоятельства этого случая с тем, разумеется, чтобы выставить на вид своему юному спутнику каких трудов стоило распутать этот гордиев узел и какого проницательного ума потребовало ведение дела.

Понятно, что Тидеман следил за рассказом с большим интересом и при своей чистосердечности, конечно, ни минуты не сомневался в его безусловной правдивости.

Красноречивое молчание Тидемана и его очевидный интерес к рассказу усилили подозрения Сомирского. Совершенно уверенный в безошибочности своих предположений, он сразу придал разговору совсем интимный характер под тем предлогом, будто бы, что при своей прямоте и откровенности, он был не в состоянии продолжать разговор в том же направлении, не пояснив чистосердечно, что этот вопрос был затронут им умышленно. При этом Сомирский добавил, что им руководило не любопытство и не желание проникнуть в тайну своего юного друга, а лишь живое участие и стремление предостеречь его на случай будущего.

– Вы сами выдали себя в тот вечер – продолжал Сомирский. – Не требовалось большой проницательности для того, чтобы заключить из вашего отношения к рассказу студента-медика, что и вы пострадали от подобных же обстоятельств, и совершенно понятно, что вы не проронили ни слова, чтобы не вызвать циничных насмешек веселой компании. Я тогда-же решил при первом удобном случае посоветовать вам побольше самообладания на будущее время. Иначе вы рискуете повредить себе. Кто знает, каковы бы были последствия, если бы в тот вечер заметил ваше смущение не я, а кто-нибудь другой. При этом не могу не сказать, что если вам когда-нибудь понадобится преданный друг, то вы вполне можете рассчитывать на меня.

Тидеман очень смутился, убедившись, что Сомирский проник в его тайну, но был, тем не менее, в душе готовность услужить товарищу по мере сил и возможности. К сожалению его случай был из таких, что никакие усилия ни к чему-бы не привели.

– Вся ваша проницательность поколебалась-бы при моих обстоятельствах – возразил Тидеман с выражением глубокой грусти на лице. – Дело в том, что я не имею никакого понятия о своем происхождении, так что, судя по всему, остается только предположить, что мои родители умышленно отдали меня в чужие руки. Раз, что им можно поставить этот тяжелый упрек, то в случае удачи в разоблачении моей тайны, вы приобретете только мою личную благодарность, потому что на таких родителей рассчитывать не приходится. Вот что доставляет мне самые горькие ощущения, под гнетом которых я нахожусь постоянно. Моя гордость никогда не позволит мне навязываться родителям, которые удалили меня очевидно умышленно и сознательно. Вот почему я давно уже отказался от мысли выяснить условия своего рождения.

Сомирский же между тем очень ловко отклонил откровенность Тидемана и дальнейшие объяснения на ту же тему, пояснив еще раз, что он коснулся этого вопроса из чисто-дружеских побуждений. Сделав эту оговорку, он сам прекратил начатый разговор, рассчитывая этим укрепить за собой доверие Тидемана. При этом Сомирский имел, разумеется, в виду возобновить прерванную беседу при первом удобном случае с тем, чтобы воспользоваться всеми выгодами своей тактики.

– Бросьте вы все эти мрачные мысли, юный друг! – обратился он к Тидеману, крепко пожимая ему руку. – Посмотрите, какой чудный денек нам нынче Бог послал! Надо воспользоваться им.

С этими словами Сомирский переменил разговор и завел речь о путевых эскизах Тидемана. Обладая способностью очень интересно говорить обо всем, он вскоре окончательно увлек своего юного спутника и снискал себе его искреннее дружеское расположение.

Случай возобновить прерванный разговор представился очень скоро, на следующий же день. Дело было так. После продолжительных странствований, усталые от томительной жары, молодые люди пришли под вечер в один маленький городок, и чтобы несколько освежиться, отправились перед ужином в школу плавания. Купаясь, Сомирский заметил у своего товарища на шее тонкую золотую цепочку, на которой висела монета с изображением благословляющей Мадонны.

– Я и не знал, что вы такой набожный; – обратился он к Тидеману; но молодой человек поспешил объяснить, что он никогда не снимал цепочку, потому что она была сплошная, без замочка, а главным образом потому, что его приемная мать на смертном одре завещала ему постоянно носить ее. Цепочка с монетой была единственным достоянием, которое перешло к Тидеману от его родителей. Они, очевидно, вверили покинутое ими дитя покровительству св. Мадонны.

Для Сомирского это обстоятельство имело большое значение, потому что, судя по ценности талисмана, родители Тидемана должны были быть, по его соображениям, людьми если не знатными, то, по меньшей мере, богатыми. Это предположение подтвердилось, когда Тидеман показал ему оборотную сторону монеты с изображением нескольких знаков, сердца с вырезанными в нем двумя буквами, и числа, указывавшая на приблизительно двадцатилетнюю давность помеченного изображения. Как-бы стараясь разобрать непонятные знаки, Сомирский долго разглядывал монету, для того, чтобы отчетливо запомнить таинственную пометку. Чтобы ничем не выдать своего любопытства, он незаметно замял разговор и поспешил вошел в будку, для того, чтобы одеться. Воспользовавшись первой удобной минутой, Сомирский в точности воспроизвел в своей записной книжке изображение, которым помечен был талисман Тидемана: буквы А и М, замыкающее их сердце, и число 17. VIII. 1843.