Чтение онлайн

Среди пятерых был Энтони Страчи, господствовавший в районе Нью-Джерси и на причалах Манхэттена. У него имелись связи с демократической партией, которая в настоящее время занимала большинство в Конгрессе. Целые караваны фургонов-грузовиков бороздили дороги Америки, не подвергаясь риску угодить под проверку дорожных инспекторов, потому что ими владел Энтони Страчи. Груженные до отказа, эти машины буквально вдавливались шинами в дорожное покрытие, нанося ему непоправимый урон. Впрочем, поправлять положение бралась дорожная фирма, тоже имеющая отношение к Энтони Страчи. Она брала подряд на ремонт искалеченной грузовиками дороги, а доллары текли все в тот же карман. Кому бы не понравилось исправлять одной рукой то, что другой разрушаешь, и драть с одной мышки две шкурки?

Страчи тоже относился к приверженцам добрых старых традиций и никогда не пачкал рук проституцией, например. Но поскольку все его перевозки так или иначе связаны с портами и доками, волей-неволей он вынужден был заняться наркотиками. Из всех пяти Семей, объединившихся против Корлеоне, его клан выделялся благополучием и наименьшей агрессивностью.

Над северными районами штата Нью-Йорк господствовал Оттилио Кунео, специализирующийся на перевозке итальянских эмигрантов из Канады в Америку. Кроме контрабанды, Семья понемножку баловалась игорным бизнесом в пределах севера. Без содействия дона Оттилио не открывался ни один ипподром, ни одна букмекерская контора. Сам Оттилио Кунео внешне походил скорее на безобидного пекаря или бакалейщика. У него и впрямь имелась молочная ферма, большая и процветающая. И молочная кампания, вполне легальная. Кунео постоянно таскал в карманах всевозможные сласти для ребятни, получая искреннее удовольствие от самого процесса угощения. Дети, включая его собственных внуков, доверчиво тянулись к добродушному ласковому дедуле. В этом не было ничего удивительного, многие взрослые отдали бы отрезать руку в уверенности, что Кунео никакого отношения к мафии не имеет. Ходил Кунео в мягкой широкополой шляпе, вроде панамки от солнца, и его круглая физиономия, выглядывающая из-под примятых книзу полей, сама напоминала радушной улыбкой солнышко, правда, испещренное морщинами от времени. Один из немногих донов, он ни разу не попадал за решетку. У окружающих даже мыслей не возникало о роде его деятельности. Это доходило до такой степени, что он постоянно избирался во всевозможные комитеты компаний и общественных организаций, а однажды даже удостоился звания «Лучший бизнесмен года в штате Нью-Йорк», о чем и сообщалось в очередном бюллетене Министерства финансов.

Дон Эмилио Барзини ближе других примыкал к главному противнику Семьи Корлеоне — клану Таталья. За его спиной стояло многое: и игорные дома, и дома терпимости в Бруклине и в Куинсе. Отряд отборных головорезов функционировал в Статен-Айленде в качестве наемных убийц, способных по заказу клиента убрать любого. Дон Эмилио Барзини обладал широким кругом интересов: спортивный тотализатор Бронкса и Вестчестера, торговые связи с синдикатами Кливленда и Западного побережья, торговля наркотиками, доля в прибылях от эксплуатации живого товара на курортах Майами-Бич и Кубы. Он упрямо не желал отказываться от влияния на казино в Лас-Вегасе и Рено, хотя открытые города Невады всячески уклонялись от вмешательства в их территориальные дела. После Семьи Корлеоне Семья Барзини считалась самой крупной и влиятельной в Нью-Йорке, а значит, и во всей стране. Рука дона Эмилио достигала даже берегов Сицилии. Он не пропускал ни одного вида подпольной деятельности, из которого можно извлекать барыши. Поговаривали, что и на Уолл-стрите у Барзини свои люди. То, что с самого начала разногласий среди семейств Барзини оказался на стороне Татальи, оказывая поддержку людьми и деньгами, показывало его личную заинтересованность в результатах гангстерской войны. Для него свержение дона Корлеоне и ослабление его империи было заветной мечтой. Тогда на первое место, безусловно, выходила Семья Барзини. Они, кстати, внешне очень походили друг на друга, и в характерах имелось много общего: несомненная властная сила, умение подчинить других своему авторитету, широкий взгляд на вещи. Но деловая хватка Барзини, несомненно, имела другую основу. У Корлеоне на первом месте стоял престиж, уважение, оказываемое окружающими. Барзини не считал необходимым затруднять себя заботой о ближних, теплыми отношениями, сердечностью. Показателем уважения для него служил исключительно доллар. На этом фундаменте он и построил свою Семью. Он же стал основой того, что на сегодняшний момент в Большой пятерке Барзини явно лидировал.

Последним прибыл дон Филипп Таталья, глава рода, который своей поддержкой «турка» Солоццо развязал междоусобную войну. Бросив открытый вызов Корлеоне, Таталья почти преуспели в достижении поставленной цели, но не смогли добиться, как ни странно, уважения от прочих семейств. Их откровенно презирали и за то, что Солоццо, по сути дела, позволил себе втянуть Семью Таталья в собственную авантюру, а ведь именно эта авантюра и шумиха вокруг нее ударила по карману всех, без исключения, дельцов преступного мира. Сколько начинаний остались незавершенными, сколько доходов было упущено, сколько лишних взяток пришлось переплатить чиновникам и полицейским, чтобы совсем не провалить имеющиеся предприятия!

К тому же в свои шестьдесят лет Филипп Таталья молодился и таскался по бабам. Потворствовать слабостям ему было легко — при том, что Семья Таталья зарабатывала на женщинах. Основой бизнеса у них всегда являлась проституция, точнее, сутенерство, только в широких и организованных размерах. Кроме того, Таталья прибрали к рукам практически все ночные увеселительные заведения Нью-Йорка, и поэтому легко могли помочь начинающим исполнителям и также легко прижать любого из удачливых певцов или комиков, оказывая влияние на фабрикантов грампластинок. Но во главе угла для Семьи Таталья все равно оставалась проституция.

Как личность Филипп Таталья тоже не вызывал особых симпатий у собратьев. Он причитал и жаловался на нескончаемые расходы, утверждал, что счета из прачечных за стирку полотенец и белья для сотрудниц съедают львиную долю доходов, хотя все знали, что Семья Таталья владеет целым комплексом прачечных комбинатов. Скулил, что девицы ленивы все, как одна, и норовят сбежать или того пуще, покончить жизнь самоубийством. Что сводники — пропойцы и жулики, понятия не имеют о верности — продадут от делать нечего. Толкового работника ни за какие пряники не сыщешь. А сицилийские парни воротят нос от такой работы, считают ниже своего достоинства сутенерство, тоже — чистюли, небось, перерезать горло ни секунды не засомневаются.

Таталья обычно охотно делился своими трудностями со всеми, кому не лень было его слушать, даже если не находил в своих собеседниках ни внимания, ни сочувствия. Наоборот, его разглагольствования вызывали только насмешки и брезгливость. Может быть, оттого-то даже победа над Семьей Корлеоне не принесла Таталье ни авторитета, ни популярности. Все знали, что свою силу Таталья черпал сначала в турке Солоццо, а потом — в опоре на головорезов Барзини, и значит, победу нельзя было считать почетной и заслуженной. Да и то, что Таталье не удалось воспользоваться преимуществом первого удара, который мог бы стать единственным, будь они более ловкими и решительными, тоже не служило им на пользу. Ведь смерть дона Корлеоне развязала бы гордиев узел и война окончилась бы, еще не начавшись.

Но дон Корлеоне остался жив и сидел во главе стола. Обе Семьи — и Таталья, и Корлеоне — потеряли сыновей в междоусобной войне, поэтому при встрече они обменялись только вежливыми кивками, подтверждающими, что признали друг друга. Дон Вито Корлеоне притягивал к себе взгляды собравшихся уже потому, что все старались рассмотреть признаки недавней немощи, слабости, горечи от поражений в его спокойном и властном лице. Тот факт, что великий дон ищет мира после недавней гибели горячо любимого сына, вызывал недоумение и настораживал. Что это? Расписка в собственном бессилии?

Конечно, Семье Корлеоне не просто пришлось, и могущество ее, наверное, поослабло. Но нынешнее совещание тем и любопытно, что должно расставить все по своим местам.

Пока все обменивались приветствиями и перебрасывались дружескими репликами, пока выпили по первой рюмке, прошло почти полчаса. Наконец дон Вито Корлеоне уселся поудобнее за ореховым полированным столом, Том Хейген пристроился за его спиной, слева от дона — и все остальные восприняли это как сигнал к началу. Доны тоже разместились вокруг стола, а сопровождающие их телохранители и советники — рядом, чтобы быть в случае необходимости под рукой у хозяина.

Дон Вито Корлеоне заговорил. Заговорил так, будто ничего не изменилось с того времени, когда Семья Корлеоне заслуженно признавалась первой среди равных. Будто он сам не перенес тяжелого ранения, а старший сын не убит из-за угла, будто империю его не раздирают на куски, число подданных не уменьшилось, а остальных сыновей не разбросало по свету, одного — на запад, под защиту Молинари, другого — в сицилийскую глушь, под покровительство старых друзей.

Дон говорил сдержанно и ровно, на сицилийском диалекте.

— Спасибо всем, что приехали, — сказал он. — Я считаю приезд каждого как услугу, оказанную вами мне лично, и теперь я перед вами в вечном долгу, — он сердечно улыбнулся. — Скажу сразу, что я не хочу ни ссориться, ни выяснять отношений. Моя единственная задача — поговорить трезво и разумно, как подобает серьезным людям. Я со своей стороны готов сделать все возможное, чтобы мы разъехались отсюда друзьями. Поверьте моему слову, — это искреннее слово. И те, кто знает меня, знает и цену моим обещаниям. Так что давайте сразу перейдем к делу. Мы люди честные и порядочные, и нам ни к чему выдавать друг другу векселя. Пусть этим занимаются юристы, — он замолчал.