Чтение онлайн

Что таится на дне души? В девятой строфе поэмы мы видим, как лирический герой отказывается говорить с незваным гостем: он всё ещё хочет откреститься от страшного рассказа, который ведёт Чёрный человек. Есенин еще не принимает анализ житейских передряг «какого-то» морального «жулика и вора» как исследование собственной жизни, сопротивляется этому. Однако уже и сам понимает, что тщетны его усилия. Поэт упрекает чёрного гостя в том, что он имеет право вторгаться в глубины и доставать что-то с самого дна, ведь он «не на службе… водолазовой». Эта строка полемически обращена к произведению французского поэта Альфреда де Мюссе, который в «Декабрьской ночи» использует образ водолаза, блуждающего по «пропасти забвения». Грамматическая же конструкция («водолазовая служба») апеллирует к морфологическим изыскам Маяковского, который по-футуристически смело ломал устоявшиеся формы в языке.

Образ ночного перекрёстка в двенадцатой строфе напоминает о христианской символике креста, соединяющего все направления пространства и времени, и содержит языческое представление о перекрёстке как о месте нечистых заговоров и чар. Оба эти символа с детства впитал впечатлительный крестьянский юноша Сергей Есенин. Стихи «Чёрный человек» объединяют две противоположные традиции, отчего страх и мука лирического героя обретают глобальный метафизический оттенок. Он «один у окошка»… Слово «окно» этимологически связано в русском языке со словом «око». Это «глаз» избы, через который в неё льётся свет. Ночное окно напоминает зеркало, где каждый видит своё отражение. Так в поэме появляется намёк на то, кто на самом деле этот Чёрный человек. Теперь издевка ночного гостя приобретает более конкретный оттенок: речь идёт о поэте, появившемся на свет «может, в Рязани» (там родился Есенин), о светловолосом крестьянском мальчике «с голубыми глазами»…

Убийство двойника. Не в силах сдержать ярость и гнев, лирический герой пытается уничтожить проклятого двойника, бросает в него трость. Этот жест – бросить в привидевшегося чёрта что-нибудь – не раз встречается в литературных произведениях русских и зарубежных авторов. После этого исчезает Чёрный человек. Есенин (анализ аллегорического убийства двойника в мировой литературе доказывает это) пытается как бы уберечь себя от преследования своего другого «я». Но всегда такой финал ассоциируется и с самоубийством. Поэт, стоящий в одиночестве перед разбитым зеркалом, предстаёт в последней строфе произведения. Символика зеркала как проводника в другие миры, уводящего человека из действительности в обманный демонический мир, усиливает мрачный и многозначительный финал поэмы. Реквием по надежде. Трудно, почти невозможно, так бичевать себя на глазах у огромной публики, как это делает Есенин. Его невероятная искренность, с которой он открывает миру свою боль, делает исповедь отражением душевного надлома всех современников Есенина. Не случайно знавший поэта писатель Вениамин Левин отозвался о Чёрном человеке как о судебном следователе «по делам всего нашего поколения», питавшего много «прекраснейших мыслей и планов». Левин заметил, что в этом смысле добровольная ноша Есенина чем-то сродни жертве Христа, который на себя «взял немощи» и понёс на себе все человеческие «болезни».

Поэт терпит до конца. И срывается только тогда, когда в речи гостя возникает образ «мальчика в простой крестьянской семье, желтоволосого, с голубыми глазами»…

Ладно, вывернул ты меня наизнанку, собрал всю грязь, но уж этого, шалишь, этого я тебе не отдам!

Пушкин видел его, и пушкинский Моцарт не знал покоя от его посещения и, уже создав «Реквием», всё не мог отделаться от ощущения, что «как тень за мной он гонится», и кажется, что здесь, за столиком в трактире, «сам-третей сидит»… А в руке у собеседника уже зажат перстень с ядом.

Снова вспомнилось пушкинское: «…он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врёте, подлецы…» И продолжается, и долго ещё будет продолжаться это зловещее враньё.

Не случайно же Чёрный человек «водит пальцем по мерзкой книге», не зря же поэт отсылал в минуты чтения поэмы каждого, имеющего уши и желающего слышать, к великому Пушкину.

Гоголь. И его мучил этот вечный носитель зла. И Достоевский был с ним знаком, и Блок. И вот теперь его, Есенина, очередь. Ну так он поставит на этом точку!

Это не только «за меня». Это за всех их – за измученных и истерзанных тобой, которых ты так ненавидишь и без которых не можешь жить, паразитируя, насыщаясь их кровью, собирая все грехи их, великих даже в своём ничтожестве.

Известно, что разбитое зеркало – дурная примета, предвестие смерти. Ну что ж, ежели не удастся уйти от судьбы – так хоть не будет больше Чёрный человек никого мучить.

Ни один редактор при жизни Есенина не стал печатать эту поэму. Она откровенно всех отпугивала. Сам же Есенин читал её бесчисленное количество раз – писателям, поэтам, каждому встречному-поперечному. Словно хотел объяснить что-то главное, самое существенное, в себе самом. И знал: это – вершина.

Среди других персонажей, замеченных в свите Есенина, выделим Г. Е. Горбачёва – важную партийно-идеологическую персону, мечтавшую затмить в текущей критике Троцкого после его падения на XIV съезде РКП (б).

Именно с Горбачевым связана история элегии «До свиданья, друг мой, до свиданья…».

29 декабря 1925 года вечерняя ленинградская «Красная газета» напечатала ставшие печально известными строки:

Под стихотворением – имя Сергея Есенина и дата – «27 декабря». В дискуссиях «Убийство или самоубийство?» это послание играет важнейшую роль, приводя в смущение сторонников версии преступления. В большинстве своём авторы разоблачительных статей не видели автографа этой лебединой «песни» поэта, так как его до сих пор строжайше охраняют. Открывался он глазам исследователей (тех, кто оставил свои подписи) за 1930–1995 годы не более пятнадцати раз.

Историю появления «До свиданья…» поведали Вольф Эрлих и журналист Георгий Устинов. Суть её такова: ранним утром 27 декабря поэт якобы передал первому из названных «приятелей» рукописный листок, попросив не спешить знакомиться с «подарком». «Стихотворение вместе с Устиновым мы прочли только на следующий день, – утверждал Эрлих. – В суматохе и сутолоке я забыл о нём». Последняя оговорка многих не только смутила, но и возмутила (например, Августу Миклашевскую, которой посвящено стихотворение «Заметался пожар голубой…»). Устинов в «Красной газете» (29 декабря 1925 года), то есть в день появления в печати «До свиданья…», сделал жест в сторону «Вовы»: «…товарищ этот просил стих не опубликовывать, потому что так хотел Есенин – пока он жив…» Других свидетелей рождения элегии мы не знаем, но верить им, как уже было сказано, нельзя. Так и думали наиболее внимательные и чуткие современники. Художник Василий Семёнович Сварог (1883–1946), рисовавший мёртвого поэта в гостинице «Англетер», не сомневался в злодеянии и финал его представлял так (в устной передаче журналиста И. С. Хейсина): «Вешали второпях, уже глубокой ночью, и это было непросто на вертикальном стояке. Когда разбежались, остался Эрлих, чтобы что-то проверить и подготовить версию о самоубийстве… Он же и положил на стол, на видное место, это стихотворение – „До свиданья, друг мой, до свиданья…” …очень странное стихотворение…»

Пожалуй, профессионально наблюдательный Сварог во многом прав, за исключением соображения о демонстрации Эрлихом «убийственного» послания. В этом просто не было необходимости – «подлинника» никто из посторонних тогда не видел. Более того, мы склонны считать, что его не видел в глаза даже сам «Вова» – ему, мелкой сошке из ГПУ, отводилась роль озвучивающего сценарий «самоубийства Есенина».

В газетах о стихотворении сообщалось сумбурно, авторы писали о нём так, как вздумается. В «Последних новостях» (Париж. 30 декабря 1925 года) в информации ТАСС говорилось: «На столе найдено начатое стихотворение, написанное кровью». Сотрудник ТАСС, разумеется, с чьих-то слов, определил степень завершённости послания и, не видя его, дал ему зловеще-кровавую характеристику. О неосведомлённости журналиста свидетельствует и такая его фраза: «Поэту было только 22 года».