Чтение онлайн

Получив контроль над Алеппо, Саладин сразу постарался ограничить беспорядки и создать атмосферу единства. Некоранические налоги были упразднены, а чуть позже тем же летом был издан закон, обязывающий немусульманское население города носить отличительную одежду. Эта мера, по-видимому, должна была способствовать единству среди суннитов и шиитов Алеппо и ускорить их одобрение власти Айюбидов.

Оккупация Алеппо являлась существенным достижением Саладина. Спустя почти десятилетие он все же объединил мусульманскую Сирию и теперь мог считаться правителем огромной территории от Нила до Евфрата. Из дошедших до нас писем видно, как султан праздновал и рекламировал свой успех. Как всегда, он позаботился о том, чтобы обеспечить оправдание своим действиям, заявив, что с радостью разделил бы лидерство с другими достойными людьми, но на войне должен быть только один командир. Покорение Алеппо было названо шагом на пути к возвращению Иерусалима, и Саладин с гордостью объявил, что «ислам теперь готов вытеснить ночной призрак неверия». [193]

Несмотря на явную демагогию, к концу лета 1183 года стало очевидно, что Саладин, по крайней мере в какой-то степени, выполнил обещание, подразумевавшееся в его пропаганде. Чтобы укрепить оборону Северной Сирии, он согласился на перемирие с Боэмундом III Антиохийским, выторговав исключительно благоприятные условия для ислама, в том числе освобождение мусульманских пленных и территориальные уступки, прежде чем отправиться в Дамаск и организовать демонстрацию силы против Иерусалимского королевства.

Баланс сил во франкской Палестине за последние годы существенно изменился. В конце 1170-х годов, когда здоровье Бодуэна IV неуклонно ухудшалось, был запланирован брачный союз между его овдовевшей сестрой Сибиллой и видным французским аристократом герцогом Гуго III Бургундским. Кончина короля Людовика VII в 1180 году, в результате которой наследником французского престола остался его юный сын Филипп-Август, нарушила эти планы, поскольку из-за обострившейся борьбы за власть во Франции Гуго не пожелал оставлять свое герцогство. Следовало срочно найти новую пару для Сибиллы. В это время Раймунд III Триполийский и Боэмунд III Антиохийский решили, что ради их собственных амбиций и безопасности Иерусалима Бодуэна IV следует отстранить от власти. На Пасху 1180 года эта пара решила устроить то, что, по сути, было государственным переворотом, — заставить Сибиллу выйти замуж за их союзника Бодуэна Ибелина, члена могущественной династии Ибелинов. Если бы это произошло, прокаженный король оказался бы лишенным власти. Но Бодуэн IV не желал примириться с таким поворотом событий. При поддержке своей матери и дяди — Аньес и Жослена де Куртене — он взял инициативу в свои руки. Раньше, чем Раймунд и Боэмунд успели вмешаться, король выдал Сибиллу замуж за предпочтительного для него кандидата — Ги де Лузиньяна, благородного рыцаря, недавно прибывшего в Левант.

Конечно, частично выбор Бодуэна был обусловлен необходимостью — Ги оказался единственным неженатым взрослым мужчиной, достаточно высокородным, чтобы стать мужем его сестры, находившимся тогда в Палестине. Связь Ги с Пуату, регионом, которым правил анжуйский король Англии Генрих II, также могла стать немаловажным фактором. В связи с тем, что капетингская Франция пребывала в беспорядке, важность Англии как союзника возросла. Тем не менее появление Ги как ведущего политического игрока было внезапным и неожиданным. Женившись на Сибилле, Ги де Лузиньян стал законным наследником иерусалимского престола. Ему также предстояло выполнять роль регента, если Бодуэн IV больше не сможет управлять из-за болезни. Вопрос заключался лишь в том, что стремительное возвышение Ги озлобило многих придворных, в том числе Раймунда Триполийского и Ибелинов. Да и политические и военные качества Ги оставались неизвестными, так же как и его готовность ограничить собственные амбиции ради интересов короны. [194]

Решение Саладина начать наступление против франкской Палестины осенью 1183 года не было инициировано единственно его желанием подтвердить свое звание главного борца за веру. В какой-то степени его нападения были местью за недавнюю агрессию латинян. В конце 1182 года во время отсутствия султана в Ираке франки совершили ряд набегов на территории вокруг Дамаска и Басры и снова взяли Кейв-де-Суэт.

На юге в Трансиордании Рено де Шатийон начал более решительные военные действия, к которым он готовился, возможно сообща с королем, уже два года. Лазутчики Саладина донесли, что правитель Керака собирается напасть, но султан ошибочно предположил, что целью атаки будет путь через Синай, соединяющий Египет и Дамаск, и дал задание аль-Адилю укрепить фортификационные сооружения в ключевом пункте Аль-Ариш. На самом деле план Рено был намного смелее, хотя и, с точки зрения стратегии, менее благоразумным. В конце 1182 — начале 1183 года пять галер, построенных в Кераке, были по частям перевезены на спинах верблюдов в залив Акаба, там собраны и спущены на воду в Красном море. Впервые в этих водах оказались корабли христиан. Рено разделил свой флот: два корабля блокировали занятый мусульманами порт Акаба, который он сам атаковал с суши, а оставшиеся три галеры ушли на юг — на них были арабские лоцманы и солдаты. Очевидно, информация о деяниях этой маленькой флотилии так никогда и не достигла франков. Единственный латинский источник отметил, что после ухода кораблей «ничего не было о них слышно, и никто не знал, что с ними сталось». Нанеся некоторый ущерб Акабе, Рено вернулся домой.

Однако в мусульманском мире шокирующая беспрецедентная экспедиция латинян в Красном море вызвала ярость. В течение многих недель три христианские галеры сеяли панику в портах Египта и Аравии, угрожали паломникам и купцам, а главное — духовному центру ислама, священным городам Мекка и Медина. Даже прошел слух, что мусульмане хотят похитить тело пророка. Только когда аль-Адиль переправил собственный флот из Каира на Красное море, с ними удалось справиться. Вынужденные пристать к арабскому берегу христиане бежали в пустыню, но, оказавшись в безвыходном положении, 170 солдат решили сдаться, вероятно в обмен на обещание безопасности. Их обманули.

Саладин получил информацию об этих событиях, находясь в Ираке. Он настоял, чтобы всему свету стало известно: неверных, знающих путь в священные для каждого мусульманина города, нельзя оставлять в живых. Но про себя он, безусловно, был вынужден признать неприятную истину: в момент кризиса он, объявивший себя борцом за веру, отсутствовал, сражаясь со своими братьями-мусульманами. Поэтому, несмотря на явное смятение аль-Адиля, султан потребовал кары за «беспрецедентное чудовищное» преступление латинян, и, согласно арабскому свидетельству, настоял, чтобы «земля была избавлена от их мерзости, а воздух — от их грязного дыхания». Большинство пленных были отправлены по одному и парами в разные города и поселения, находящиеся под властью Айюбидов, и там публично казнены. Но двоим была предназначена еще более печальная участь. Во время очередного хаджа их отвели на специальную площадь на окраине Мекки, где обычно забивают скот, мясо которого идет в пищу беднякам, и зарезали, «как животных, приносимых в жертву» перед толпой паломников.

Осквернение Аравии было отмщено, и имидж султана — главного борца за веру — существенно укрепился. Однако горькая память о скандальном рейде франков на Красное море сохранилась, а его организатор — Рено де Шатийон — стал отверженным. [195]

Когда, наконец, осенью 1183 года угроза стала реальностью и нападение Саладина на Иерусалим произошло, оно выявило слабость христиан. Накануне летом резко ухудшилось здоровье Бодуэна. Он практически потерял зрение, а конечности покрылись такими глубокими язвами, что несчастный не мог пользоваться ни руками, ни ногами. Он больше не мог ездить верхом и теперь перемещался только на носилках. Тем не менее и в это время Вильгельм Тирский утверждал, что даже физически слабый и немощный король имел острый ум и всячески старался скрывать болезнь и заниматься делами королевства. В 1183 году он подхватил какую-то вторичную инфекцию и после приступа лихорадки потерял надежду на жизнь. Страдая от собственного бессилия, опасаясь, что Саладин вот-вот начнет новую кампанию, и не имея сведений о том, где он нанесет удар, юный король не знал, что делать. Он приказал иерусалимским силам, а также войскам из Триполи и Антиохии собраться в Саффурии, а сам удалился в Назарет и временно передал власть Ги де Лузиньяну.

В сентябре 1183 года, когда Саладин вторгся в Галилею, Ги, будучи регентом, являлся главнокомандующим франкскими вооруженными силами. Он стоял во главе самой крупной франкской армии, когда-либо собиравшейся в Палестине, — в нее входило 1300 рыцарей и 15 тысяч пехотинцев, хотя она и казалась небольшой по сравнению с ордами мусульман. Не имея опыта командования такой огромной армией в боевых условиях, Ги подвергся суровому испытанию, но по военным меркам все же действовал успешно, хотя и не очень зрелищно. Когда Саладин разграбил Бейсан, Ги перешел в наступление, используя пехоту для прикрытия конных рыцарей, и, вступая в небольшие стычки с противником, всячески избегал крупных сражений. Надеясь заставить латинян нарушить боевой порядок, Саладин отошел на небольшое расстояние на север, но преследования, на которое он рассчитывал, не последовало. Обе стороны заняли оборонительные позиции в миле (1,5 км) друг от друга в районе деревни Айн-Джалут. В течение двух недель ситуация оставалась тупиковой, несмотря на отчаянные попытки султана спровоцировать неприятеля на атаку. И в середине октября мусульманская армия ушла за Иордан. Франки пережили крайне опасный момент.

На протяжении всей кампании Ги следовал установившимся принципам оборонительной стратегии крестоносцев. Он поддерживал дисциплину в войсках, старался ограничить мобильность противника, наступая для создания угрозы, но не вступал в рискованные боевые столкновения. Несмотря на осторожность и компетентность, он подвергся резкой критике своих противников при дворе за то, что позволил Саладину безнаказанно уйти после того, как он вторгся в королевство. Его осудили за осторожность и даже робость — качества, не свойственные рыцарской культуре. Реальность была такова, что осторожное бездействие, несмотря на свою обоснованность, было непопулярно у латинян. Даже суверены и закаленные в боях командиры были вынуждены силой навязывать приказы, которые могли быть сочтены унизительными и трусливыми. В 1115 году Роджер Салернский пригрозил ослепить своих людей, чтобы только удержать их на линии, а в последующие годы Ричард Львиное Сердце тоже испытывал трудности с не желающими прослыть трусами воинами. Ги был никому не известным командиром, недавно ставшим регентом, и его право командовать признавалось не всеми. Осенью 1183 года ему была крайне необходима демонстрация готовности бросить вызов врагу, а еще лучше — решительная военная победа, чтобы привлечь на свою сторону сомневающихся и молчаливых критиков. Ему нужно было хотя бы показать, что он обладает силой воли, чтобы подавить независимую иерусалимскую аристократию. Иными словами, получилось так, что, сделав именно то, что необходимо для защиты королевства, Ги сослужил себе плохую службу. Неудивительно, что политические противники воспользовались этим случаем, чтобы очернить его репутацию. [196]

После короткой паузы в конце октября 1183 года Саладин двинулся на юг в Трансиорданию, чтобы осадить Керак. Это была более решительная атака, поскольку теперь у султана имелись осадные машины, но также это была удобная возможность встретиться с братом аль-Адилем, который направлялся из Египта, чтобы начать управление новой территорией Айюбидов в Северной Сирии. Осада султаном Керака также совпала, возможно намеренно, со свадьбой высокородного франка Онфруа IV Торонского и единокровной сестры короля Изабеллы, на которой присутствовали Рено де Шатийон, его жена Стефани Милли и мать Изабеллы Мария Комнина. Вполне возможно, Саладин желал захватить такой пышный букет христианской знати, потому что выкуп за них составил бы кругленькую сумму. [197] Позднее ходили слухи, что во время осады дама Стефани отправила праздничную еду султану, а тот взамен обещал не обстреливать часть крепости, занятую новобрачными. Если в этой истории есть доля правды — мусульманские источники о ней не упоминают, — тогда галантность Саладина была мотивирована желанием сохранить жизнь ценных заложников.