Чтение онлайн

Оброк господствовал в нечерноземных и северных губерниях; барская запашка составляла здесь не более 20–35 %, земель. Характерным для этих районов был рост оброка — в 4–5 раз за 1760–1790-е годы (с 1–2 руб. до 5—10 руб. на душу). В Среднем Поволжье он увеличился с 1,5 руб. в 1750-е годы до 2–4 руб. на душу в 1760 — начале 1770-х годов. Помимо оброчных платежей, крестьян обязывали вносить «столовые запасы» (мясо, масло, мед и т. д.), прясть, ткать, работать в садах и огородах, на постройках в имениях, рыть канавы, осушать болота и многое другое.

Повинности крестьян в пользу государства тоже возрастают на протяжении всего столетия. До крайности стесняются гражданские права, по существу теряются их последние остатки. По ряду указов 60-х годов крепостных крестьян лишают права жаловаться на своих помещиков. Последним разрешают по своему усмотрению ссылать своих крестьян на поселение или каторгу, сдавать в зачет поставки рекрутов. Дворянин был волен в жизни и смерти своего крепостного. Обычным явлением стали купля и продажа крестьян семьями или в одиночку, проигрыш и карты и дарение. Дворяне вмешивались в семейную поишь крепостных, насильно женили, выдавали замуж или наоборот, запрещали женитьбу или замужество. А крепостные гаремы русских бар времен «матушки Екатерины», их домашние хоры и театры не раз вызывали гневные тирады и грустные слова многих русских писателей и поэтов.

Обстановка бесконтрольного господства порождала отвратительные типы господ мучителей и палачей наподобие Дарьи Салтыковой («Салтычиха»), орловского помещика Шеншина, Жуковых, Куракиной и многих других. Их изуверские издевательства и пытки стоили жизни десяткам и сотням безвинных мужчин и женщин, стариков и детей из числа крепостных. Дело доходило до того, что что дворянские органы правосудия вынуждены были привлекать дворян к следствию и суду, при этом всячески, конечно, выгораживая и облегчая их судьбу. Характерно, что во время розыска, чтобы выяснить вину этих изуверок, пытали не их, а их дворовых и крепостных[135].

До 40 % крестьян России составляли государственные (около 2,9 или. душ м. п. в 1760-е годы, около 5 млн. — в начале 1780 годов). К ним примыкали ясачные (в том числе нерусские) крестьяне, потомки мелких служилых людей по прибору, «пахотные солдаты», «прежних служб служилые люди». Наконец, в эту же категорию входили крестьяне, приписанные к заводам для различных работ; (приписные крестьяне — около 264 тыс. душ м. п. по ревизии 1781–1783 гг.).

Немало государственных крестьян проживало в Поволжье и на Урале, в Казахстане и Сибири. Ясачными крестьянами считались татары и башкиры, мордва и чуваши, мари и удмурты, казахи и калмыки и др. (за исключением тех, кто попал в крепостную зависимость). Немало здесь было черносошных, приписных, экономических крестьян, однодворцев. Среди крестьян этого района довольно заметно проявлялось имущественное неравенство. Большинство жило в крайней бедности — не хватало хлеба до нового урожая, они голодали, искали дополнительный заработок, влезали в долги. «Прожиточные» же крестьяне «между мужиками богачами почесться могут и богаче многих дворян». Они арендовали землю, нанимали работников, имели даже собственных крепостных. Поволжские богатые крестьяне имели гораздо больше в сравнении с бедными надельной земли, рабочего и рогатого скота; и их руках сосредоточиваются различные промыслы, торговля; они эксплуатируют и закабаляют односельчан. Те же богатеи становятся крупными заводчиками и купцами А бедные крестьяне идут в отход, поставляют кадры для формирующегося предпролетариата. В деревне, таким образом, появлялись зародыши новых классов — буржуазии и пролетариата. Для тех и других общим врагом были дворяне, крепостническая система, от которой страдали не только бедняки, но и «прожиточные», поскольку они оставались на положении крепостных, угнетаемых феодалами и государством; «когда было крепостное право, — вся масса крестьян боролась со своими угнетателями, с классом помещиков»[136].

Среди работных людей первое место занимают выходцы из крестьян, затем — из посадских людей, солдат, самих «фабричных». Все большее их число порывает связи со своим деревенским хозяйством, разоряется. Положение работных людей, приписных крестьян на фабриках и заводах было исключительно тяжелым. Это приводило к большой смертности. Приписных заставляли ходить на заводские работы за несколько сот, а то и тысяч верст, их отрывали в страдную пору от полевых работ, заставляли отрабатывать за больных односельчан, покупать харчи в хозяйских лавках по высоким ценам. Многие из них разорились, покидали совсем свое хозяйство и «безотлучно» проживали и работали на предприятиях, превращаясь, таким образом, в постоянных рабочих, мастеровых. Так, в 1757 г. на уральских Авзяно-Петровских заводах 96 % мастеровых составили выходцы именно из приписных крестьян. Многих из них насильно переселяли на заводы.

Приписные отрабатывали подать, которую за них вносили в казну хозяева. Существовали определенные нормы отработок на одного рабочего, лошадного или безлошадного, летом или зимой. С учетом их нарушений, а также пребывания в пути фактический срок составлял от 77 до 156 дней в году.

В тяжелом положении находились крепостные работные люди, отданные по указам на предприятия нищие, беглые, незаконнорожденные, солдатские дети и др. Чуть лучше чувствовали себя вольнонаемные — хотя им платили большее жалованье, однако использовали почти только на вспомогательных работах, требовавших низкой квалификации. Задержки с выдачей жалованья и паспортов, штрафы, наказания, покупка продуктов в заводских лавках и другие притеснения сближали их с основной массой работных людей из числа приписных и крепостных.

Основную массу горнозаводских рабочих Урала составляли приписные, т. е. государственные, крестьяне. И они, и другие категории работных смотрели на заводы с ненавистью, связывая с ними свое по существу закабаленное состояние и нищету, бесправие и разорение.

Особо тяжелым было положение крепостных крестьян, принадлежавших заводчикам и фабрикантам. Будучи постоянными рабочими, в немалом числе квалифицированными, они полностью зависели от воли и распоряжений хозяев, заводской администрации.

На уральских заводах во второй половине XVIII в., несмотря на применение капиталистических форм эксплуатации и наличие наемных работников, преобладал труд крепостных. И это определяло характер идеологии большинства работных людей, остававшейся в значительной степени антифеодальной, антикрепостнической.

Характерно, что даже зажиточные крестьяне из приписных. выступавшие в роли подрядчиков при найме или мелких рудопромышленннков, приняли (наряду с некоторыми «капиталистыми», «первостатейными» крестьянами в сельской местности) активное участие в Пугачевском восстании. Делали они это по от бедности и нищеты. Давление крепостной системы было таково, что его удушающее влияние испытывали на себе и те крестьяне, которые «выбились в люди», накопили капиталец, нажились на торговых и промышленных делах.

Недовольство социальных низов, прежде всего крестьян, существующим положением, прорывавшееся на протяжении всего столетия в различных формах, приняло такие размеры, что их положение, классовая борьба, крестьянский вопрос становятся в центре внимания русски? писателей и поэтов, историков и публицистов второй половины века. Голос самих крестьян доносят до нас их челобитные и наказы, следственные дела и сочинения раскольников, фольклор и призывы самозванцев.

Основные массы русских дворян и их идеологи в лице М. М. Щербатова, А. П. Сумарокова и других выступали с позиций незыблемости крепостного права. Лишь некоторым из них, наиболее проницательные и дальновидные, понимая всю остроту положения, предлагали несколько смягчить крестьянские повинности и ограничить произвол помещиков. С их точки зрения, это необходимо предпринять в интересах дворян, иначе, как однажды выразилась императрица Екатерина II, «бунт всех крепостных воспоследует»[137]. Ими двигал страх перед нарастанием классовой борьбы, ставшей характернейшей чертой жизни страны в третьей четверти столетия.

Дальше дворян-либералов, защищавших интересы своего класса, шли немногие. Например, А. Я. Поленов предлагал предоставить крестьянам право на землю и имущество. Он считал крепостное право результатом «насильства» и кабалы. Я. П. Козельский, депутат Уложенной комиссии 1767 г., предлагал то же, а также регламентировать повинности крестьян, барщинные работы (по два дня в неделю — на государство, на барина и на себя).

С критикой крепостного права выступают профессора Московского университета И. А. Третьяков и С. Е. Десницкий. О тяжелом положении крестьян пишут М. М. Херасков и Ф. А. Эмин, Д. И. Фонвизин и Н. И. Новиков. Все они обсуждали вопрос с позиций деятелей русского Просвещения. Изобличая ужасы крепостного состояния и произвол помещиков, они еще не ставили вопрос о насильственном свержении крепостничества, восстании против него самих угнетенных, как это сделает позднее, в 1790 г., А. II. Радищев в «Путешествии из Петербурга в Москву».

В 1707 г. правительство Екатерины II созывает Комиссию для составления нового Уложения — кодекса законов (поскольку после принятия Соборного уложения 1649 г. прошло более столетия). Императрица этим жестом рассчитывала приобрести славу «просвещенной» правительницы. Депутаты, съехавшиеся для обсуждения проекта Сложения, должны были, по ее мысли, сказать о нуждах сословий и, самое главное, вознести хвалы «мудрости» императрицы. Но, наряду с верноподданническими выступлениями, на заседаниях Комиссии неожиданно для Екатерины и со приближенных прозвучали голоса протеста и недовольства.