Чтение онлайн

Разбазаривание стало непосредственным ответом на хлебозаготовки и коллективизацию, и этот процесс усилился во многих районах страны с лета 1929 г., практически одновременно с попытками региональных и местных властей насильственным путем ускорить темпы коллективизации. После того как крестьяне отреагировали на коллективизацию разбазариванием, региональное и местное руководство ответило на него первой волной раскулачивания. Ее инициаторами выступили отдельные регионы, не координировавшие свои действия, которые, однако, не встретили возражений наверху. Согласно Уголовному кодексу СССР, местные власти имели право арестовывать крестьян, заключать их в тюрьму, конфисковывать имущество и даже отправлять в ссылку тех, кто обвинялся в намеренном уничтожении скота и порче сельскохозяйственного инвентаря (статья 79). Более того, им разрешалось применять статью 58, пункт 10 о контрреволюционных преступлениях, если кулаки распространяли слухи, подстрекавшие других крестьян к разбазариванию{316}. Первая волна была лишь началом, предпосылкой официальной кампании по раскулачиванию крестьянства, проводившейся параллельно с коллективизацией зимой 1929–1930 гг. Поскольку власти пытались помешать дальнейшему разбазариванию, оно также способствовало ускорению коллективизации на местах, особенно обобществления скота и другого крестьянского имущества. Шла вторая половина 1929 г., когда региональные и местные власти наконец поняли, как бороться с разбазариванием. Политика раскулачивания опиралась на местные, неоднозначно прописанные нормы, что позволяло распространить этот процесс на обычных крестьян, которые отнюдь не были кулаками.

Ответ центральных властей на разбазаривание прозвучал несколько позже. 10 декабря 1929 г. Колхозцентр разослал на места директиву, в которой потребовал добиться обобществления в районах сплошной коллективизации 100% рабочего скота, 80% свиней и 60% овец{317}. Эта директива, так и не получившая прямой поддержки Политбюро, была крайне радикальной реакцией на разбазаривание. Достаточно любопытно, что она издана до того, как декабрьская комиссия Политбюро по коллективизации закончила свою работу. Однако оказалось, что некоторые региональные власти приняли директиву как руководство к действию и с лета 1929 г. для борьбы с разбазариванием начали проводить политику массового обобществления. Положения директивы Колхозцентра появились и в резолюции Западного обкома ВКП(б) от 7 января 1930 г., и, возможно, были продублированы в других резолюциях региональных властей{318}. Сталин вычеркнул указания о степени обобществления внутри колхозов из проекта постановления о проведении коллективизации, представленного ему декабрьской комиссией Политбюро{319}. Постановление ЦК ВКП(б) от 5 января 1930 г. «О темпах коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству»{320} предоставляло местным властям самим определять степень обобществления, а значит, и решать проблему разбазаривания.

По мере того как процессы коллективизации и раскулачивания ускорялись в конце 1929 и начале 1930 г., усиливалось и разбазаривание. Ужесточение государственной политики и ответных мер со стороны крестьян слились в порочный круг. Уже с января кампания по коллективизации вышла из-под контроля Москвы. На первых этапах ее ход скорее удовлетворял центр, однако по мере появления новых и новых сообщений о разбазаривании и других беспорядках все более очевидными становились последствия того хаоса, в который она вылилась в итоге. Начиная с середины января центральные власти предприняли ряд попыток вернуть под свой контроль коллективизацию и раскулачивание, причем без снижения их темпов. Неудачу они признали лишь в начале марта 1930 г., когда Сталин призвал к временному отступлению {321} . 15 января 1930 г. была создана новая комиссия под председательством В.М. Молотова для выработки конкретных мер по ликвидации кулачества {322} . В конце января — начале февраля этой комиссией были изданы единственные директивы и инструкции центральной власти, которые публично узаконили процесс коллективизации. Таким образом, центр впервые издал директивы о процедуре проведения раскулачивания, а также официально провозгласил данную кампанию, описанную во всех деталях, политическим курсом государства {323} . Одновременно с созданием комиссии для выработки общих мер по раскулачиванию были приняты несколько важнейших законов, посвященных разбазариваниию. Очень маловероятно, что такое совпадение сроков было случайным. 16 января 1930 г. ЦИК и СНК СССР издали постановление «О мерах борьбы с хищническим убоем скота», а правительство РСФСР в тот же день опубликовало схожее постановление, распространив закон на борьбу с разбазариванием как скота, так и хозяйственного имущества. В обоих документах в разбазаривании обвинялся кулак и его агитация, которая, как с сожалением отмечалось, в этом направлении опережала государственную. В отношении кулаков, виновных в разбазаривании, постановлениями предусматривалось применение жестких мер: от лишения права землепользования до конфискации имущества или даже ссылки на срок до двух лет. Хозяйства, уничтожившие скот до вступления в колхоз, лишались права на прием в него, а уже состоявшие в колхозе подлежали исключению. Постановление по РСФСР было более мягким, поскольку предоставляло таким хозяйствам шанс остаться в колхозе при условии выплаты наличными суммы, равнозначной стоимости забитого скота. Наконец, общим постановлением запрещался забой молодняка {324} . 27 января 1930 г. этот пункт был обобщен в выпущенном сибирскими властями запрете на уничтожение любого скота в сельской местности, который ужесточал букву указа 1929 г., нацеленного на предотвращение вывоза продуктов животноводства из области {325} . 21 февраля 1930 г. центр издал постановление, запрещающее введение подобных самовольных ограничений на торговлю между регионами, но к 1 ноября 1930 г. расширил свой собственный запрет на забой молодняка, включив в него запрет на забой взрослых особей скота нескольких видов {326} . [39]

Реакцией местных властей на разбазаривание стало ускорение темпов коллективизации, обобществления и раскулачивания. Так было всегда, но после официального провозглашения государством в январе политического курса на коллективизацию и раскулачивание ставки возросли. Многие региональные партийные органы отрицательно отнеслись к постановлениям центра о проведении коллективизации и в особенности раскулачивания, утверждая, что на реализацию этих кампаний отведено слишком много времени. Уже с середины декабря, до появления указов центральных органов власти, Варейкис, первый секретарь обкома партии Центрально-Черноземной области, призывал к сокращению «переходного периода», дабы уменьшить ущерб, наносимый поголовью скота и крестьянской собственности{327}. В своей речи 9 января 1930 г. А.А. Андреев, первый секретарь Северокавказского обкома, также призывал к ускорению коллективизации скота с целью остановить разбазаривание, однако предупреждал при этом, что на данном этапе обобществление домов, огородов и птицы было бы неправильным{328}. В конце января на собрании Нижневолжского обкома местные руководители партии снова высказались против «достаточно длительного срока», установленного для раскулачивания, так как, по их мнению, за это время кулаки успеют разбазарить свое имущество и исчезнуть{329}. Корреспонденту газеты «Правда» удалось передать настрой высокопоставленных чиновников Ялтинского района в Крыму начала 1930-х гг. в следующей фразе: «Зачем нам дожидаться постановления собраний батрачества, бедноты и середняков — надо спешить, иначе опоздаем, лучше отбирать добро посредством маузера»{330}. Как отмечалось в начале января в отчете ЦИК, борьба с разбазариванием скота на местах шла «главным образом по линии обобществления его»{331}.

Тем не менее постоянное ускорение этих процессов не смогло остановить разбазаривания и других актов крестьянского сопротивления. Напротив, кампания пошла наперекосяк, поскольку, по мере того как государственные репрессии и крестьянское сопротивление подпитывали друг друга, конфликт, по мнению Москвы, принимал форму весьма опасного противостояния. В начале марта 1930 г. Сталин был вынужден объявить о приостановлении кампании, при этом центр снял с себя ответственность за все жестокости и полностью переложил вину на местные органы. Во второй половине 1929 г. и январе-феврале 1930 г. процессы коллективизации и раскулачивания развивались в контексте взаимодействия крестьянского сопротивления, реакции на него региональных и местных властей, инициатив и шагов центральных органов власти. Разбазаривание неожиданно стало играть основную роль в продвижении коллективизации, хотя необходимо учитывать, что на эти процессы накладывал отпечаток варварский характер сталинской «революции».

У крестьянского луддизма свои корни. Он возник как отклик на государственную политику в области сельского хозяйства, и отправной точкой его появления можно считать хлебозаготовительный кризис конца 1920-х гг. Сталин охарактеризовал этот кризис как «саботаж», и в каком-то смысле он был прав{332}. Крестьяне сократили количество зерна на продажу и, в итоге, собственные посевные площади, что было экономически рациональным ответом на крайне невыгодные для них закупочные цены государства и ситуацию на рынке. Некоторые крестьяне приспособились к изменившимся экономическим условиям, начав гнать из зерна самогон или переключившись на животноводческие продукты, что было наиболее прибыльным в то время{333}. В ответ государство вернулось к методам времен Гражданской войны, введя принудительные хлебозаготовки. Претворение в жизнь этих «чрезвычайных мер» все больше разжигало конфликт и в результате привело к исчезновению рынка из советской системы сельского хозяйства и его замене на централизованную и основанную на силовых методах командно-административную экономику.

Главным объектом разбазаривания стал скот — живой актив, от которого большинству крестьянских хозяйств было легче всего избавиться. Неурожаи, жестокие меры по конфискации зерна и нанесенный ими ущерб кормовым запасам по всей сельской местности привели к сокращению поголовья скота уже к началу коллективизации. В этот момент крестьяне обнаружили, что им больше нечем кормить животных, и попытались сохранить хоть какие-то запасы зерна, чтобы спасти свои хозяйства от разорения, а семьи от голода {334} . По данным Яковлева, в 1929 г. сильнее всего пострадали такие области, как Крым, Урал, некоторые районы Северного Кавказа, а также Поволжье {335} . Несмотря на то что нехватка зерна и корма для скота продолжала играть важную роль в процессе разбазаривания на протяжении всего периода коллективизации, особенно начиная с 1931 г., когда появились серьезные признаки наступающего голода, главной движущей силой разбазаривания оставалась коллективизация как таковая {336} . Крестьяне сопротивлялись коллективизации и новому порядку, перед вступлением в колхозы забивая или продавая скот, а иногда и другое имущество {337} . В некоторых случаях они пытались оправдать это неоднократными обещаниями скорой механизации села со стороны властей. Не то всерьез, не то лукавя по-мужицки, крестьяне говорили, что с появлением трактора лошади и другой рабочий скот больше не понадобятся. Один крестьянин из Ростова написал Буденному, будто он был убежден, что, если бы у его колхоза были лошади, ему бы не выдали трактора, а «если лошади не будет — дадут трактор» {338} . По данным ОГПУ, некоторые местные работники косвенным образом способствовали разбазариванию, давая ложные обещания о появлении тракторов, в связи с чем крестьяне предполагали: «На что мне лошадь, получим трактор, все равно сена не хватает» {339} . Украинские крестьяне высказались еще более прямо: «В СОЗ'ах скот не нужен. Там Соввласть обрабатывает землю тракторами. Если не продать скот теперь, то в коллективе его конфискуют» {340} . В районах Северного Кавказа, которые обслуживались машинно-тракторными станциями (МТС), действительно наблюдалось наиболее резкое сокращение поголовья — почти 50% скота было разбазарено {341} . [40] Возможно, именно в ответ на это мнимое непонимание государство окружило особой секретностью планы по направлению 20 тыс. тракторов в районы сплошной коллективизации. В протоколе комиссии Политбюро по коллективизации, которая рассматривала все самые щекотливые вопросы, обсуждение проблемы обеспечения колхозов тракторами было помещено в отдельную графу с пометкой «совершенно секретно» {342} . Буденный, со своей стороны, делал вид, что понимает причины, по которым мужик участвует в разбазаривании. На XVI съезде партии он заявил: «А у нас исчисляют, к сожалению, наши хозяйственники так: если он получил, скажем, 120 лошадиных сил в тракторах, то 120 лошадей нужно уничтожить с лица земли». Тут голос из зала добавил: «Как класс!» Под смех в зале Буденный ответил: «Да, уничтожается лошадь как класс» {343} . Этот эпизод дает представление о чувстве юмора коммунистов, атмосфере XVI съезда, а также о бытовавшем (по крайней мере, в официальных кругах) представлении о глупых мужиках, которые забивают скот в надежде получить трактор. Был ли этот ответ искренним проявлением патернализма или просто отговоркой одного из партийных руководителей, скрывавшей его неприязнь к крестьянам, — вопрос отдельный и спорный. Очевидно, что независимо от того, верили ли в эти причины государство и крестьяне, и те и другие приняли их как одно из наиболее политически приемлемых объяснений массового сопротивления, или разбазаривания.

Суть дела в том, что крестьяне были готовы скорее зарезать или продать свой скот, чем отдать его колхозу. Как сказал один крестьянин летом 1930 г., «по крайней мере, мы поняли одно… что не нужно держать больше, чем одну корову или лошадь, и максимум 2 свиньи и несколько овец»{344}. Такой же настрой ощущается и в словах другого крестьянина: «Все равно скоро у нас все обобществят, так лучше сейчас будем резать и продавать скот, а то останемся ни с чем»{345}. О более конкретных мотивах, двигавших крестьянами, можно только догадываться. Несомненно, для многих это был вопрос собственности, гордости и справедливости: что мое, то мое. Как говорил один крестьянин, «надо спешить продать скот, а то все равно в коллективе пропадет и нашим больше не будет»{346}. Украинские крестьяне из Харьковского округа заявили: «Мы не вступаем в коллектив потому, что знаем — нашим имуществом будет пользоваться беднота. Лучше мы организованно истребим своих лошадей, сожжем имущество, чем отдадим этим лентяям»{347}. Некоторые боялись еще худшей участи, чем коллективизация, — раскулачивания. Все зависело от решения какого-то городского чиновника, который мог посчитать, что у крестьянина слишком много скота, а значит, он — кулак. Другие знали или предполагали, в зависимости от ситуации, что новое коллективное хозяйство не сможет обеспечить необходимого ухода за скотом. Власти Центрально-Черноземной области предвидели появление подобной проблемы, но запоздали с ее решением: только 14 февраля 1930 г. ими было выпущено постановление о том, что обобществленный скот должен оставаться под присмотром его бывших владельцев в тех случаях, когда колхоз не может обеспечить должного ухода{348}. Такая реакция, между прочим, один из множества примеров того, как региональные и местные власти адаптировались к нуждам крестьян или пытались играть по правилам. В некоторых случаях, в особенности когда речь шла о семейной корове или лошади, нежелание крестьян отдавать свой скот в колхоз объяснялось не только экономическим расчетом, но прежде всего любовью к животному, о котором они заботились столько времени. Такую ситуацию описывает в своих мемуарах Петр Пирогов, выехавший из страны во время войны. Зорька была любимой лошадью его семьи. Дядя Пети воспитывал и тренировал лошадь с особой заботой. Все Пироговы души в ней не чаяли и обращались с ней, по словам Пирогова, как с членом семьи. Когда Зорьку обобществили, за ней никто не ухаживал, представители власти обращались с ней очень жестоко, и, по мнению Пирогова, делали это специально, осознавая, какую боль причиняют бывшим хозяевам. Вскоре лошадь умерла, и, когда это произошло, Пироговы вернули ее в свою собственность, несмотря на возражения администрации колхоза. Семья настояла на похоронах лошади. Друзья помогли не допустить повторной экспроприации Зорьки работниками колхоза и даже пришли на ее похороны, что было в равной степени доказательством любви к животному и проявлением семейного достоинства{349}.

Крестьяне участвовали в разбазаривании также по чисто материальным причинам. Скот — актив, легко переводящийся в деньги, и многие говорили, что если они все равно все потеряют, то по крайней мере при вступлении в колхоз у них будут деньги на руках. Подобная реакция крестьян была способом застраховаться от потерь и сохранить то, что принадлежало им по праву {350} . [41] Более того, по данным ряда официальных отчетов конца 1930 г., некоторые продавали свой скот, особенно рабочий, стремясь избежать возложенной на них государством транспортно-гужевой повинности {351} . При этом господствующий в общем сознании образ массового забоя и поедания скота оттесняет на второй план не менее широко распространенное явление его продажи. В 1929–1930 гг. советская деревня превратилась в один огромный рынок, где крестьяне торговали скотом, мясом и шкурами. После поездки по стране Татаев, член комиссии Политбюро по продаже крестьянских лошадей, заявил: «Во всех районах, где я был, в столовых подаются все блюда мясные, причем порции очень большие» {352} . Цены на скот резко упали из-за перенасыщения рынка. На Кубани, где лошади обычно стоили 80–100 руб., к началу января 1930 г. цены снизились до 20 руб. {353} На Кубани и в Ставропольском крае цены на коров в среднем уменьшились в 5 раз {354} . По данным ОГПУ, в конце декабря 1929 г. в Терском округе на Северном Кавказе базары были переполнены скотом; здесь цена рабочей лошади составляла 10–15 руб., коровы — 10–20 руб. {355} На Воскресенском базаре в Московской области в октябре 1929 г. коров продавали по 200–250 руб., лошадей по 175–200 руб., а в начале января цены на коров упали до 125–150 руб., на лошадей — до 25–30 руб. {356} На Кимрском базаре в Московской области в начале 1930 г. на продажу были выставлены 400–500 голов крупного рогатого скота по сравнению с обычными 40–50. {357} К началу 1931 г. в некоторых районах Нижегородского края рыночные цены на скот упали до довоенного уровня, не учитывая обесценение рубля {358} . Падение цен привело к тому, что репрессивные налоги и штрафы стали практически бесполезными. Пятикраткой, или налогом, в 5 раз превышающим рыночную стоимость определенной части имущества, облагались хозяйства, которые задерживали уплату налогов, обвинялись в разбазаривании собственности или утаивании зерна. Такое наказание было стандартным для крестьянских хозяйств, обвиненных в нарушении статьи 61 Уголовного кодекса — отказе от выполнения требований государства (таких, как хлебозаготовки). В середине января 1930 г. в Сибири власти заявили, что пятикратка утратила свою эффективность из-за падения рыночных цен, в связи с чем они вводят более жесткие меры: принудительный труд и депортации {359} . Разбазаривание, опять же, напрямую способствовало усилению репрессий со стороны государства.

Падение цен негативно сказалось и на крестьянах. В некоторых случаях разбазаривание проявлялось не в продаже скота, а в использовании различных уловок и хитростей. В отчетах отдельных регионов страны указывается, что крестьяне морили скот голодом до смерти, чтобы затем получить страховые премии. Из-за того что эти премии не были полностью адаптированы к существовавшим тогда крайне неустойчивым рыночным ценам, крестьяне оставались в выигрыше. В Чапаевском районе на Средней Волге насчитывалось около 360 случаев, когда крестьяне пытались получить страховые премии, превышающие рыночные цены в 4–5 раз {360} . Похожие отчеты о мошенничестве со страховками приходили с Северного Кавказа {361} . [42] Это были классические примеры того, как крестьяне извлекали из системы максимально возможную выгоду, противясь судьбе, ожидавшей их в колхозе.

Скот — не единственная крестьянская собственность, подвергавшаяся разбазариванию. По всей стране отмечались случаи разрушения машинной техники. В одной из деревень Краматорского района Артемовского округа на Украине крестьяне сломали машинное оборудование, которое было незадолго до того получено для использования в «лжеколхозе» (как его назвали власти) и подлежало экспроприации{362}. Сообщения о разрушении техники поступали в 1929–1930 гг. из Сибири, со Средней Волги, Кубани и Северного Кавказа{363}. В докладе Совхозцентра (ведомства, управлявшего совхозами) от февраля 1930 г. описывались случаи, когда кулаки кидали в совхозную технику камни и железки{364}. Власти расценивали подобные действия не как результат ошибки, небрежности или технической неграмотности, а скорее как сознательную порчу оборудования и саботаж. Представляется вероятным, что большая часть поломок техники была вызвана все же первым рядом причин. В конце концов, властям повсюду мерещились саботаж и вездесущие враги, на чей счет они списывали текущие затруднения. Тем не менее часть поломок техники в период первой пятилетки однозначно была результатом намеренного вандализма. Скорее всего, он имел место в тех случаях, когда крестьяне предпочитали сломать собственную технику, чем позволить государству ее экспроприировать для использования в колхозах. Хотя политическая мотивация крестьян редко проявляется отчетливо, результаты деревенского луддизма слишком очевидны, чтобы отрицать наличие определенной доли политических мотивов в истреблении техники. Более того, машинное оборудование стало воплощением нового порядка, а потому протест против техники был протестом против советской власти.