Чтение онлайн

Некоторые, получив клеймо кулака, выбирали более радикальный путь, который можно назвать эмиграцией души. В начале 1990-х гг. журналистка Белла Улановская из Санкт-Петербурга навестила пожилую женщину — бабу Нюшу, — жившую в глухих лесах Центральной России. Баба Нюша и ее семья потеряли землю в 1930-х гг. Ее ответом на тяжелую участь и государственные репрессии стало уединение и уход от всего мирского через отшельничество. «И выпала на мою долю печаль, уйти от людей», — объясняла она{424}. Баба Нюша многие десятки лет прожила в изоляции, но, несмотря на одиночество, хранила ненависть к советскому государству{425}. В «Архипелаге ГУЛаг» Александр Солженицын приводил пример такого же отшельнического мужества, как у бабы Нюши. Он писал, что в 1950 г. правительство случайно обнаружило целую деревню старообрядцев, которые спрятались в лесной глуши. Старообрядцы сбежали туда в период коллективизации{426}. Невозможно точно узнать, сколько крестьян просто исчезло в те годы, ушло «в себя» либо в леса. Однако существовала еще более радикальная форма эмиграции души — самоубийство. Неизвестно, сколько крестьян свели счеты с жизнью в те годы, однако несколько таких случаев зарегистрированы. В одной из деревень Тагильского округа на Урале один крестьянин, перед тем как его должны были раскулачить, убил свою жену и детей а затем сжег себя заживо. Другой кулак из этой же местности утопился в реке{427}. В Ленинском районе Кимрского округа Московской области середняк покончил с собой, после того как один местный коммунист, с которым он поспорил до этого, заставил деревенских бедняков под угрозой ссылки конфисковать его имущество. Когда его дом начали обыскивать, крестьянин наложил на себя руки{428}. Мерл Фейнсод писал, что по Западному району прокатилась волна самоубийств среди владельцев зажиточных крестьянских хозяйств{429}. Самоубийство было самым радикальным и трагичным актом протеста против государства, которое твердо решило уничтожить целые категории крестьян, их культуру и образ жизни.

Самораскулачивание не только нанесло тяжелый удар по отдельным крестьянам и их семьям; оно резко негативно сказалось на экономике государства. Как и разбазаривание, самораскулачивание угрожало существованию новообразованной системы колхозов, зависевшей от получения собственности раскулаченных хозяйств. Акты самораскулачивания также ставили под сомнение власть государства и бросали ей вызов. Как и в случае разбазаривания, реакцией государства на них было применение силовых мер и дальнейшее раскулачивание. Уже к декабрю 1929 г. Н. Анцелович, член комиссии Политбюро по вопросам коллективизации, советовал продумать план по раскулачиванию тех районов, где еще не осуществлена сплошная коллективизация, что шло вразрез с официальным обоснованием раскулачивания, согласно которому оно было естественным следствием сплошной коллективизации. Он говорил: «Нужно учесть, что кулак уже практически реагирует во всех районах на нашу политику разбазариванием инвентаря, имущества, сокращением площади посева»{430}. К середине января 1930 г. в основе работы комиссии под руководством Молотова в немалой степени лежала необходимость централизовать и скоординировать кампанию по раскулачиванию, чтобы предотвратить дальнейший ущерб, наносимый экономике разбазариванием и самораскулачиванием. 1 февраля 1930 г. правительство издало второе постановление о мерах борьбы с разбазариванием и бегством, на этот раз направленное конкретно против кулацких хозяйств{431}. 4 февраля 1930 г. была также выпущена директива, предписывающая Наркомату финансов отдать приказ банкам прекратить любые операции с кулаками, чтобы избежать массового снятия средств со счетов{432}. Во многих районах страны региональные власти приняли решение об ускорении темпов раскулачивания, дабы предотвратить новую волну самораскулачивания. В Гжатском районе Вяземского округа Западной области местные власти пришли к выводу, что самораскулачивание происходит из-за слишком медленных темпов раскулачивания: к тому времени, когда государство приступило к арестам, здесь оставались только 83 из 156 кулаков, которых планировалось раскулачить{433}. На Нижней Волге районные власти утверждали, что постановления центра предусматривают слишком долгий срок для раскулачивания и это позволяет кулакам продавать собственность и сбегать{434}. В конце января 1930 г. Р.И. Эйхе, первый секретарь Западно-Сибирского крайкома ВКП(б), также призывал к ускорению темпов коллективизации и раскулачивания, ссылаясь на вышеуказанные причины{435}. В указе властей Северного края от 5 февраля 1930 г. о мерах по раскулачиванию особо подчеркивалась необходимость ускоренного проведения кампании во избежание разбазаривания и бегства{436}. По указу Астраханского окружкома партии от 4 февраля 1930 г. районным властям надлежало проводить раскулачивание во всех районах одновременно в минимально возможные сроки, чтобы не допускать самораскулачивания{437}. В Микушкинском районе Бугурусланского округа на Средней Волге депортации начались ровно в 4 утра{438}. Ко второму этапу коллективизации в 1931 г. власти извлекли урок из произошедшего, это ясно из постановления Западного обкома партии о раскулачивании, согласно которому экспроприация имущества и депортация должны были осуществляться по всему региону в один день, дабы не допустить разбазаривания и самораскулачивания, как в прошлом году{439}.

Если разрушения, порожденные самораскулачиванием, вызывали у государства все большую ожесточенность, то для крестьянства они были настоящей катастрофой. Сотни тысяч важнейших хозяйств страны были разорены. Можно только предполагать, с какой болью принималось решение уничтожить свое хозяйство в семье, посвятившей ему всю жизнь и гордившейся своими достижениями. Некоторые из этих семей в конце концов осваивались на новых местах, а их дети и внуки даже добивались процветания в сравнительно более благоприятных городских условиях. Мы никогда не узнаем, сколько людей получили психологические травмы, хотя их судьба все-таки была намного лучше, чем у тех, кого насильно раскулачило государство. Самораскулачивание в каком-то смысле представляло собой процесс культурного саморазрушения или самоуничтожения и с этой точки зрения может рассматриваться как ретроспективная метафора итогов пагубной революции сверху, проведенной государством в деревне.

Не всем кулакам удалось вовремя сбежать или самораскулачиться; большинство не смогли это сделать. Более миллиона крестьянских семей — по меньшей мере 5 млн. чел. — были раскулачены во время коллективизации. Из них, по самым скромным подсчетам, около 381 026 семей были в 1930–1931 гг. депортированы из родных мест [48] . Расхищение имущества и депортации оставили глубокий след в жизни деревни. Крестьяне, объявленные кулаками, отчаянно пытались добиться разрешения остаться или даже вступить в колхоз. Их родственники, соседи, а иногда и местные власти пытались отрицать наличие кулаков в своей деревне. Когда все способы оказывались исчерпаны, многие крестьяне просто проявляли человеческую доброту и оказывали поддержку своим обреченным соседям, что было, пожалуй, самым достойным из всех методов сопротивления и говорило о влиятельности общины в крестьянской культуре {440} .

Экспроприация имущества фактически означала его уничтожение, а депортация для многих крестьян, не выезжавших за пределы ближайшего рынка, была хуже смерти. Хиндус описывал крестьянскую пожилую пару, депортированную в период раскулачивания. Впоследствии супругам удалось вернуться к нормальной жизни благодаря вмешательству их сына, члена профсоюза, но они так полностью и не оправились от пережитого. Иван Булатов, уже в летах, рассказывал Хиндусу: «Я никогда не выезжал из своей деревни, разве что до города П., где я бывал на ярмарках. Я никогда не жил среди других людей, только среди своих… и вдруг, ни с того ни с сего, я должен был отделиться от всего и всех, что я знал. С пустыми руками, так сказать, имея лишь 5 пудов ржи и небольшое количество другой еды, я должен был переехать в этот проклятый Котлас, на север. Ох, многоуважаемый, это надо было видеть». В этот момент супруги расплакались, вспоминая тяжелейшее для обоих испытание{441}. Крестьяне отчаянно пытались избежать участи Булатовых.

Когда стало очевидно, что раскулачивание — политическая линия текущего момента, некоторые крестьяне, признанные кулаками, старались продемонстрировать свою лояльность советскому режиму. Уже летом и осенью 1929 г. в ходе пробного этапа сплошной коллективизации в Чапаевском районе на Средней Волге был зафиксирован ряд случаев, когда кулаки обещали передать все свое имущество в обмен на право вступить в колхоз {442} . В другом отчете за лето 1929 г., на этот раз из Кубани, также говорится о крестьянах, которые пытались вступить в колхоз, при этом один из них обещал отдать свои мельницу, дом и двух лошадей {443} . Во многих частях страны крестьяне, которых впоследствии объявили кулаками, уже были приняты в колхозы. После ноября 1929 г. в таких колхозах были проведены чистки. В Кунгурском округе на Урале, к примеру, местные власти вычистили из колхозов всех, кто считался кулаками. В этом округе один из кулаков, как сообщается, когда-то работал на белых и сначала был против колхозов, а в конце концов возглавил процесс организации своего местного колхоза. В докладе говорится, что он «вышел и заплакал», когда его впоследствии исключили из колхоза, который он сам помогал создавать {444} . Один из крымских крестьян, подлежавших раскулачиванию, умолял: «Я кулак советский и потому законы читаю и знаю о раскулачивании и этому делу сочувствую — придите и берите все мое имущество, все мое добро, только оставьте меня жить в моем селе» {445} . [49] В начале 1930 г. бригада по раскулачиванию заехала на некий кулацкий хутор на Средней Волге. Бригада обнаружила, по ее описаниям, дом, построенный в городском стиле: с отдельными комнатами, кухней, коридором и столовой. Владелец грустно и обреченно ответил, что не ждал их так скоро. Он надеялся предотвратить уничтожение своего хозяйства, отдав все имущество колхозу, а сам стал бы помогать ему своими обширными знаниями в области агрономии. По данным отчета, он управлял своим хозяйством «по журналам». В итоге он потерял все; его имущество было экспроприировано {446} . Официально признанные кулаками крестьяне, которые не успели ни дать взятку, ни самораскулачиться, вскоре поняли, что других способов взаимодействия с советской властью у них нет. Переговоры и компромисс были невозможны.

Крестьяне, как те, кого власти официально признали кулаками, так и остальные, пытались затормозить процесс раскулачивания, утверждая, что в их деревнях нет кулаков. Подобные утверждения были характерны для конца 1920-х гг. и периода коллективизации, когда крестьяне отчаянно сопротивлялись проведению классовой политики{447} и использовали их в качестве защиты от действий властей, направленных против кулаков. Заявления «У нас кулаков нет»{448} можно было иногда слышать от работников сельсоветов и даже от членов местных партийных ячеек. В одном отчете за июль 1929 г. говорится: «Мы здесь все работники». Жители деревни отрицали наличие признаков какой-либо социальной стратификации: «У нас нет ни бедняков, ни кулаков»{449}. В конце марта 1930 г. в деревне Екатериновка на Дону крестьяне провели массовое собрание, возможно, воодушевившись сталинской статьей «Головокружение от успехов», в ходе которого 6 крестьян-подкулачников, как описано в отчете, призывали положить конец искусственному разделению крестьян на классы{450}. Неприятие стратификации и выступление за равенство наглядно демонстрируют отношение крестьян к навязыванию социально-классовых категорий по городскому типу. Такая реакция ни в коей мере не была спонтанной, а являлась результатом долгих и мучительных споров среди крестьян, которые, собравшись в поле (или, реже, за столом), обсуждали несправедливость тех, кто делил их на бедняков или кулаков.

Отрицание наличия кулаков было скрытой формой сопротивления крестьян, скрытым актом защиты от лица всей деревни. Оказание поддержки соседу или соседям, объявленным кулаками, — еще более поразительное явление, требовавшее таких качеств, как смелость и самоотверженность. В отличие от форм сопротивления, которые можно было списать на типичное для мужиков поведение, или же от тайных подрывных актов, мирный способ — оказание поддержки кулакам — заключался в том, что крестьянин сам вызывался выступить, называл свое имя и говорил только по существу, рискуя как минимум быть объявленным подкулачником. Суть высказываний крестьян сводилась к требованиям справедливости, а крестьянская справедливость в контексте коллективизации приобрела антисоветский характер и потому всегда была потенциально контрреволюционной. Однако эта опасность не останавливала крестьян. Например, в одной из деревень Опочецкого района Ленинградской области крестьяне фактически проголосовали против исключения кулаков из колхоза{451}. Сообщалось, что в эти годы подобные случаи имели место и в других частях страны{452}. В отчете ОГПУ за февраль 1930 г. говорится, что 4 деревенских схода в Грузии отказались поддержать решение об отправке кулаков в ссылку{453}. На Средней Волге в деревнях Булаево и Ново-Никитино Каширинского района Оренбургского округа в ходе собрания бедняки категорически отказались отправлять в ссылку кулаков третьей категории, заявив: «Мы их раскулачили, а теперь пусть остаются и работают с нами»{454}. После того как в деревне Караджи Евпаторийского района в Крыму прошел обыск кулацких домов, бедняки собрались и заявили: «Ежели вы производите раскулачивание и выселение кулаков, то вместе с ними уходим и мы»{455}. Однажды на колхозном собрании на Кубани одна женщина набралась храбрости вступиться за кулацких детей, утверждая, что они могут быть хорошо воспитаны и заслуживают милосердия, когда начнутся депортации{456}. Четыре тысячи жителей деревни Стежинской Сосновского района Козловского округа Центрально-Черноземной области, после того как раскулачили их соседей, причастились в церкви, при этом у трех тысяч были надеты траурные черные нарукавные повязки{457}. Утром 3 марта 1930 г. в городе Запнярка Тульчинского округа на Украине плачущие родственники арестованных кулаков, которых должны были отправить в ссылку, собрались у входа в тюрьму, чтобы передать осужденным продукты, воду и деньги. Когда их перевозили на железнодорожную станцию для депортации, главы хозяйств молили пощадить их семьи. В ответ на это власти разрешили остаться некоторым старикам, остальных же начали запихивать в вагоны{458}. Бывали случаи, когда крестьяне обращались с петициями к высшим властям от имени своих соседей. Например, в селе Красноярск Омского района в Западной Сибири колхозница Сидорова организовала сбор подписей под петицией, где заступалась, как утверждало ОГПУ, за своего родственника кулака Палецкого, чья жена была батрачкой. Сидоровой удалось собрать 25 подписей{459}.

В некоторых случаях крестьяне на раскулачивание своих друзей и в особенности родственников отвечали насилием. После того как в деревне Слободские Дубровки Красно-Слободского района Мордовской области кулаков выгнали из их домов и заселили туда бедняцкие семьи, около 200 крестьян собрались в толпу и потребовали убрать этих бедняков из кулацких домов {460} . В деревне Павловка в Кучко-Еланском районе Пензенской области 70 крестьян, вооруженных граблями и вилами, разместили в своих домах раскулаченных крестьян, требуя ликвидации колхоза {461} . Бесчисленные восстания и акты насилия стали результатом раскулачивания и других видов репрессий, направленных против крестьян, официально признанных кулаками [50] .

Большинство крестьян было неспособно открыто защитить своих злополучных соседей, так как ночью они в страхе наблюдали кошмарные действия мародеров. Иван Твардовский хорошо помнил, как экспроприировали имущество его семьи. Он вспоминал, что соседа попросили быть свидетелем. Сосед, как бы испытывая невыносимую боль, сел, заламывая руки от отчаяния, и сообщил семье Твардовского, что у него не было другого выбора. Другие соседи приносили им продукты, чтобы было чем питаться во время вынужденного путешествия{462}. Когда в Аткарском районе на Нижней Волге кулаков выкинули из их домов, соседи пустили их к себе{463}. В Угодско-Заводском районе Московской области, где даже по официальным данным властей допускались ужасающие «перегибы», крестьяне, а иногда и колхозы предоставляли пищу и укрытие сельчанам, подвергшимся экспроприации. В одной из деревень этого района репрессии были, очевидно, настолько страшными, что колхоз отказался принимать собственность раскулаченных{464}. Послевоенный эмигрант Федор Белов вспоминал, как крестьяне бойкотировали продажу экспроприированного имущества во время мирной демонстрации, безмолвно выражая свое единство в протесте против несправедливости{465}. Позже, летом 1932 г., крестьяне-толстовцы, которым было приказано разрушить дом экспроприированного кулака, просто исчезли. Борис Мазурин описывал это так: «В тайге нашей бригаде приказали разобрать два дома в шорском селе Абашево. Пришли, а оказалось, что это дом раскулаченного, в доме живет вся его семья и выходить из дома не хотят.

— Как же разбирать? — спросили мы.

— Разбирайте, да и все.

— Да ведь там живут!

— Разбирайте!

Наши посмотрели, постояли, повернулись и пошли. Разбирать не стали»{466}.

По всей стране в отчетах были зафиксированы случаи, когда крестьяне оказывали помощь раскулаченным семьям, которые неожиданно оказались без крыши над головой, хотя в официальных отчетах это описывалось как «жалость» и постоянно утверждалось, что кулак был политически изолирован{467}.