Чтение онлайн

Подобная ситуация наблюдалась на фоне вполне нормального урожая в подвластных Комучу губерниях Поволжья. Многочисленные источники сообщали о прекрасном урожае хлебов в Самарской и Уфимской губерниях, об имеющихся там вполне достаточных хлебных запасах{323}.

Хлебный дефицит в условиях хлебного изобилия в значительной мере обусловливался крестьянской позицией по отношению к Комучу. Документы свидетельствуют, что крестьяне под разными предлогами намеренно ограничивали подвоз хлеба в города и взвинчивали на него цены. Например, 18 июня самарская «Вечерняя заря», констатируя факт отсутствия привоза муки в Самару, объясняла его тем, что крестьяне «повсюду приступили к уборке сена»{324}. О причинах высоких цен на хлеб и его дефиците в городах можно судить по жалобе в Комитет одного из жителей слободы Кинель-Черкассы. «В настоящее время, — сообщалось в жалобе, — крестьяне на все неимоверно подняли высокие цены, несмотря на то, что хороший урожай. Мука в последний базар доходила до 60 руб. пуд, и крестьяне говорят, что мы нарочно будем поднимать на все продукты цены, через что, конечно, могут получиться бунты, и тогда настоящая власть уйдет с места, и вернутся большевики»{325}.

Результатом подобной позиции крестьян стали крайне высокие цены на хлеб в Самаре и других городах Комуча. Например, если на 27 февраля мука пшеничная стоила 27 руб., то на 3 июля она стоила уже 55–65 руб. В августе 1918 г. в Самаре буханка черного хлеба стоила 1 руб., калач — 2 руб. 50 коп.{326} Из-за слабого подвоза хлеба крестьянами в «учредиловской Самаре» норма выдачи хлеба подлежащим снабжению категориям населения не увеличилась и оставаясь на уровне прежнего советского полфунта. Одновременно взлетели цены и на все прочие продукты. Например, сахар в июле дошел с 1 руб. 40 коп. за фунт до 5 руб., а размеры его выдачи сократились до полуфунта в месяц{327}. В сентябре 1918 г. была совершенно прекращена государственная выдача сахара, за исключением детей до трех лет и железнодорожных служащих. Из-под полы фунт сахара продавался за 30–35 руб.{328}. Аналогичная ситуация наблюдалась в уездных городах{329}.

На возникшие трудности с продовольственным снабжением городов, так же как и частей Народной армии, власти Комуча отреагировали созывом 1 августа 1918 г. в Самаре областного продовольственного съезда, на который прибыли представители из Уфы, Симбирска, Оренбурга, Тургайской области и других подвластных ему районов. Выступивший на съезде от имени Комуча В.И. Алмазов, характеризуя важность проблемы, подчеркнул ее политическое значение. Он заявил, что демократические силы должны победить большевиков не «только выстрелами, но и хлебом». О самой же продовольственной работе в Самарской губернии проинформировал съезд председатель губпродкомитета Ф.Я. Рабинович. Он сообщил, что, несмотря на отмену твердых цен на хлеб и активную деятельность заготовительных органов, заготовки хлеба «пока производятся еще очень слабо». Более того, сказал он, «если ставить вопрос в государственном масштабе», то станет ясно, что «острота вопроса не прошла, ведь речь идет не об одной Самарской губернии, а и о других». Поэтому «хлебная монополия должна быть сохранена», и государство должно иметь полное право «распоряжаться хлебом частных лиц»{330}. Приведенные высказывания представителей продорганов территорий Комуча однозначно свидетельствуют об осознании ими бесперспективности курса на свободную торговлю хлебом, который уже не отвечал государственным и военным интересам.

В итоге, под давлением обстоятельств, главным из которых был хлебный дефицит в городах и перебои со снабжением армии, Совет управляющих ведомствами Комуча признал свободную хлебную торговлю и свободное распоряжение частными хлебными запасами противоречащими «в данный момент» общегосударственным интересам, армии и населения и поэтому недопустимыми без контроля и регулирующего воздействия государственных органов. В связи с этим объявлялось, что весь заготовленный не для личного потребления хлеб берется правительственными организациями на учет. Закупать хлеб предусматривалось по рыночным ценам, однако предполагалось, что процесс хлебозаготовок будет «регулируемым и контролируемым государственной властью». Распоряжение и распределение хлебных запасов передавалось в руки государственных органов продовольствия, получивших право «принудительного отчуждения хлеба»{331}. То же самое предусматривалось и для других продовольственных товаров первой необходимости. Товарами монопольного характера были объявлены не только все хлебные продукты, но также сахар и производимая из него продукция, чай, мед, соль, дрожжи, яйца, маслопродукты, мыло, нитки, обувь и т. п. В результате Казанская продовольственная комиссия, например, постановила закрыть все городские лавки, передав продажу товаров по карточкам кооперативам{332}. В Самаре губернский продовольственный комитет постановил прекратить выдачу масла для реализации не только частным лицам, но даже и кооперативам, а отпускать его исключительно городской продовольственной комиссии для распределения между населением через квартальные организации{333}. Красноречивым свидетельством «дееспособности» продовольственных органов Комуча и эффективности его политики в целом стало включение «в виде пищи» в продовольственную карточку талона на водку{334}.

Таким образом, в условиях товарного дефицита эсеровское правительство Комуча вынуждено было встать на тот же путь, по которому уже давно шел их главный политический противник. Под давлением объективных обстоятельств оно эволюционировало от свободной торговли к политике продовольственной диктатуры, жесткого государственного регулирования сельского хозяйства, отвергнутого им в первые месяцы своего существования. Для деревни это означало возвращение к большевистским порядкам, но только в завуалированной форме.

Концентрированным выражением отношения крестьян к власти Комуча стали результаты мобилизации в Народную армию. Первоначально Комуч пытался создать армию на принципах добровольчества. По плану военного ведомства теоретически ожидалось принять около 120 тыс. добровольцев. Из них предполагалось сформировать 5 дивизий — Самарскую, Сызрано-Хвалынскую, Симбирско-Ставропольскую, Уфимскую и Оренбургскую{335}. 9 июня Комитет выпустил воззвание, в котором призвал бывших солдат «немедленно вступать в ряды добровольческой армии». В воззвании говорилось, что каждый доброволец «будет сыт, одет и будет иметь 15 рублей в месяц на свои нужды», а их семьи будут обеспечены{336}.

Несмотря на торжественные обращения Комуча к крестьянам с призывами выступить на защиту Учредительного собрания, деревня вела себя пассивно. Основная масса крестьян не шла в Народную армию. На призыв откликнулись всего только 6000 добровольцев, главным образом офицеров, студентов и других «белоручек»{337}. Набор новобранцев, по оценке управляющего ведомством внутренних дел, прошел неудовлетворительно. Причем чем ближе район призыва находился к фронту, тем явка была ниже.

Исходя из сложившейся ситуации 30 июня 1918 г. Комуч издает приказ № 64 «О призыве родившихся в 1897 и 1898 гг.»{338} Призыв в Народную армию двух возрастов, а не всех бывших солдат П.Д. Климушкин в своих воспоминаниях объяснил следующим образом: «Старые годы не пойдут, запротестуют и скажут, почему не мобилизуете более молодые годы, а мобилизовать молодые годы ненадежно, это тот самый элемент, который больше всего дебоширил и большевизанил в армии: мобилизуйте, и на следующий же день будете иметь второй Октябрь»{339}. 29 июля 1918 г. Комитет издает последний приказ, регламентирующий условия призыва — № 139 «Об оказании помощи семьям новобранцев». Согласно приказу, семьям призванных в Народную армию общество, используя круговую поруку, должно было оказывать помощь при уборке хлеба, «дабы защитники Отечества были покойны за судьбы своих семей». Выполнение этого приказа возлагалось на губернские, уездные и волостные земства, которые должны были действовать «в соответствии с местными условиями». В случае его неисполнения и «могущих произойти убытков от несвоевременной уборки хлеба, с общества следовало взыскать стоимость посева». За исполнением данного приказа вменялось в обязанность следить уполномоченным Комитета{340}. Призыв двух возрастов в уездах планировалось закончить к 15 июля 1918 г.{341}

Однако мобилизация, так же как и добровольный призыв, полностью провалилась. В отличие от советской власти, Комуч не смог провести тотальную мобилизацию и выставить против Красной армии многочисленную и боеспособную армию. И произошло это прежде всего из-за нежелания крестьян воевать на стороне «учредиловской демократии». Об этом свидетельствуют следующие цифры. На территории Комуча находились порядка 1452 069 трудоспособных мужчин, в подавляющем большинстве своем принадлежавших к крестьянскому сословию. Из них добровольцами в Народную армию записались всего 2000 крестьян, или 0,1%. В ходе принудительной мобилизации в сельской местности удалось призвать примерно 23 000 человек{342}. В то же время летом 1919 г. в одной только Самарской губернии в результате осуществленной советской властью мобилизации в Красную армию под ружье было поставлено 140 тыс. человек, или около Уз трудоспособного мужского населения, а в целом по всем губерниям Поволжья — 454 300 человек{343}.

Подобный результат был получен несмотря на активность исполнительных структур Комуча, который в ходе мобилизации сделал ставку на силовые действия. «Самарские демократы», будучи не в силах решить проблему иными способами и не имея других, более эффективных и доступных им рычагов власти, отдали деревню во власть военщины, которая, пользуясь безнаказанностью, широко использовала против крестьян методы насилия. Воинские отряды, как правило, возглавляемые монархически настроенными офицерами царской армии, пороли новобранцев и их родителей за нежелание идти служить, в ряде случаев расстреливали дезертиров. Одновременно они наказывали крестьян за «пользование землей», «расхищенное имущество» бывших землевладельцев и за другие «грехи большевизма». Следует отметить, что при этом нарушались все основные «демократические принципы», провозглашенные учредиловцами, в том числе приказ Комуча № 3 «О прекращении расстрелов», на законодательном уровне порвавший с репрессивной политикой советской власти{344}.

Учитывая остроту ситуации, управляющий военным ведомством полковник Галкин издал 12 августа 1918 г. специальный приказ о борьбе с дезертирством. В соответствии с ним начальникам пехотных дивизий и начальникам гарнизонов предписывалось «немедленно организовывать особые отряды для поимки беглецов и для предания их военному суду». При каждом отряде следовало «сформировать полевой суд для разбора на месте дел о лицах, кои откажутся вернуться в армию». Следовало предавать суду «за сокрытие дезертиров» и их семьи, а также «составы волостных земств», «кои не примут мер к немедленному возвращению бежавших в свои части» как попустителей и соучастников{345}. Нетрудно заметить, что указанные меры мало чем отличались от тех мероприятий, которые проводились большевиками в деревне в период массовых мобилизаций.