Чтение онлайн

Как некогда Иоанн Златоуст, Несторий, в силу своей славы проповедника, а также благодаря Феодосию, устранил других претендентов и 10 апреля 428 г. достиг патриаршего трона Константинополя. Он тут же обрушился на евреев и «еретиков», но пощадил пелагиан, что не прибавило ему симпатий Рима. По всему патриархату начались волнения, а кое-где дело дошло до кровопролития. «Дай мне, о император, землю, очищенную от еретиков, и за это я дам тебе небо. Уничтожь вместе со мной верящих ложно, и я вместе с тобой уничтожу персов!» Так восклицал Несторий уже в своей первой проповеди. Он безжалостно нападал на иноверующих христиан, схизматиков, «еретиков», новациан, апполинари-стов и прочих «сектантов». Уже через пять дней после своего посвящения в сан он приказал уничтожить арианский храм, в котором проводились тайные моления. Его подожгли, причем в огне погибли и соседние дома. Столь же фанатично он боролся с македонианами или духоборами, которых он лишил молелен в столице и на Геллеспонте. «Болтливый враг еретиков, неосторожный карьерист, но человек не лишенный благородства…» (Харнак/ Hamack). А император, ужесточив 30 мая 428 г. уголовное законодательство, сделал законной погромную деятельность своего патриарха3,1.

Но вскоре сам Несторий приобрел репутацию «еретика».

Об этом позаботился Кирилл, которому этот столичный соперник, по-видимому, казался слишком значительным и влиятельным. Продолжая старую вражду между двумя патриаршествами, Кирилл вознамерился свергнуть Нестория так же подло, как его предшественник и дядя сверг Иоанна Златоуста.

И как всегда в подобных случаях, повод для теологических разногласий отыскался быстро. Он, в принципе, не должен был никого затрагивать, но вскоре им были затронуты церкви Востока и Запада. Единственно, что породило его, так это, согласно Эриху Каспару/ Erich Caspar, «тлевшая ненависть и ненасытная страсть к уничтожению, с которой Кирилл преследовал и добивал противника». Но даже такой исследователь истории догматических учений как Рейнольд Зееберг/ Reinhold Seeberg подчеркивает, что вряд ли Кирилла подвигли на борьбу теологические разногласия с Несторием и антиохийской школой, которую он представлял и которая до того времени считалась вполне равноценной (александрийской). Дело было в личных противоречиях, прежде всего, в церковно-политических мотивах, в постоянном соперничестве с Антиохией, а еще больше - с Константинополем. Положение александрийского архиепископа было сравнимо только с положением римского. Но Рим далеко, а кроме того, с Никей-ского Собора является, в большей или меньшей степени, союзником. Антиохия же и возвышающаяся столица находились ближе; и прежде всего нужно было подчинить Константинополь. При этом Кирилл вторично поставил ту же трагедию, которую его дядя и предшественник уже однажды разыграл против Иоанна Златоуста. На этот раз - против Нестория. «Но если Феофил, - пишет Зееберг/ БееЬегд, - обвинил своего врага в оригенизме, потому что тот защищал гонимых Феофилом оригенцев, то Кирилл объявил ересью само учение своего врага и тем самым добился не только того, что константинопольского патриарха стали считать еретиком, но и того, что всю антиохийскую школу взяли под подозрение. Это был блестящий политический ход, ибо удар с одинаковой силой был нанесен по обоим соперникам Александрии. То, что Кирилл в этих схватках искал союза с Римом и обрел его, вполне вписывается в церковно-политическую традицию. Антиохийская теология пала жертвой этой политики»35.

В IV в. в споре вокруг сложной сущности Бога, вокруг проблемы природы «Отца» и «Сына», а также их взаимоотношений всей силой государственной власти отстояли полную божественность «Сына», его тождественность «Отцу», одержав победу над арианством. Это было закреплено решающим словом императора Феодосия I 28 февраля 381 г. (кн. 1, стр. 303). «Непостижимым образом Единородный родился от сущности Отца. через себя передавая нам всю полноту сущности Творца», - с такой поэтической напыщенностью выражается Кирилл. Библейское изречение: «И да будут они светильниками на тверди небесной, чтобы светить на землю» (Быт., 1,15) - остроумно комментирует св. Амвросий: «Кто зто говорит? Это говорит Бог. А к кому же Он обращается, как не к Сыну?» Вот вам еще одно доказательство церковного догмата!36

Но в V в. (ибо даже если это безумие, то у него есть собственная логика) в «христологическом» спектакле, разыгран ном почти со всеми возможными интригами и с применением насилия, речь шла об оглупляющем эпохи и поколения во просе о великой «тайне»: как относятся друг к другу «божественная» и «человеческая» природы Христа? Даже если бы эта тайна, эта поповская выдумка и существовала, возможно ли такое, в полном смысле этого слова, непостижимое таинство постичь рационально, и под силу ли это человеческой душе? Эксперты опять вдрызг разругались. И вновь все народонаселение Восточной Римской империи приняло живейшее участие в споре. (Ср. кн. 1, стр. 309.)

Согласно антиохийской, без сомнения, более близкой к Библии, теологической школе, которая исходила из «исторического» Иисуса Евангелий, из человека и самостоятельного существования Его человеческой природы до ее соединения с Божьим Сыном - из сосуществования в Христе двух различных природ. Согласно александрийскому учению, исходившему из Логоса, из Божьего Сына, который воспринял человеческую природу, «божественная» и «человеческая» природа соединились в нем полностью. Это «соединение ипостасей», это «communicatio idiomatum в старой церкви называли более или менее точно (оставим за скобками, что, разумеется, ниче го точного тут не было и быть не могло!): mixtio, commixtio, concursus, unio, connexio, copulatio, coitio и т. д. Для антиохийцев, «реалистов», соединение двух природ было лишь психологическим; для александрийцев, «идеалистов» и «мистиков», оно было метафизически-онтологическим. Учитель церкви Иоанн Златоуст был сторонником умеренной ветви антиохийского направления, а учитель церкви Кирилл являлся основателем и приверженцем александрийского направления. Его истоки прослеживаются уже у Афанасия, хотя бы в его тезисе: «Не человек впоследствии стал Богом, но Бог стал человеком, чтобы обожествить нас». На смену арианскому расколу теперь пришел монофизитский, которому суждено было потрясать государство и общество много дольше и сильнее и нанести куда больший вред чем вторжение «варваров» и великое переселение народов37.

Несторий вышел из Антиохии и был представителем антиохийской школы. В Константинополе, где велись оживленные дискуссии о Богоматери, он энергично принялся внедрять «истинное», причем исключительно в антиохийском понимании - и делал это всеми средствами. Почуяв апполинаризм или фотинианизм, он (быть может, невольно) употреблял выражения, которые могли быть истолкованы, как признание некоего дуализма личности Христа. В восприятии александрийца Кирилла, который в конце 428 г. решительно выступил против Нестория, правда, не называя его имени, последний учил «еретической» христологии. Кирилл же, для которого речь шла вовсе не о христологической проблеме, выдвигаемой им в центр полемики, увеличивал догматическую дистанцию между собой и Несторием и обозначал ее гораздо резче, чем это было в действительности. Более того, вопреки рассудку, он приписал Несторию учение, согласно которому Христос состоит из двух разных личностей, чего, как пишет Иоанн Галлер/ Johannes Haller, «никогда не утверждал ни Несторий, ни кто-либо из его приверженцев. Тем самым Кирилл обнаружил, что на борьбу его подвигло не стремление разобраться в истинности или ложности того или другого учения, но - как и во всех подобных случаях, как до того, так и после - ученый спор должен был стать поводом и средством для развязывания церковной борьбы за власть и устранения внушающего страх соперника»38.

И не кто иной, как французский доминиканец, исследователь догматики и эксперт Второго Ватиканского Собора, Пьер-Тома Камело/ Pierre-Thomas Camelot, похоже согласен с Галлером. С церковного дозволения к печати, католик вынужден признать: «Дело в том, что епископ Александрии должен был не упускать из вида, что его авторитет все больше уступал авторитету епископа «нового Рима», которого Константинопольский Собор 381 г. наделил почетным первенством. Вполне объяснимо (!), что Александрия теперь предприняла попытку вмешаться в церковные дела столицы. Подоб ное уже случалось при Петре Александрийском, который поддержал узурпатора Максима в борьбе против Григория Богослова. Вспомним также о роли Феофила в свержении Иоанна Златоуста («Собор под дубом» 403 г.)»39.

Но, как утверждает Камело, против Кирилла свидетельствует еще и следующее: святой повел себя в трагедии Нестория «не лучшим образом»; «видимо, следует признать, что некоторые черты характера Кирилла Несторий, его современ ники, а также новейшие приверженцы передают более или менее верно»; «невозможно отрицать, что порой ему недоставало той умеренности, которую ему проповедовал его соперник»; что его «самоуправное вмешательство в дела Константинополя вызывает недоумение, а некоторые интриги даже раздражают». После таких признаний, вернее - обвинений, Камело, вразрез с всего лишь на предыдущей странице приведенным государственно-политическим мотивом (а именно: неуклонным убыванием авторитета Кирилла по сравнению с его противником), «уверен в одном: какими бы чертами характера ни обладал Кирилл, он был движим лишь (!) заботой об истине и религиозным рвением. Ничто в его текстах (!) не свидетельствует о справедливости упрека во властолюбии, нигде не прослеживается намерение добиться господства Александрии над Константинополем, превзойти и уничтожить своего противника. Правда…», - продолжает доминиканец, - «нельзя отрицать, что он жесток по отношению к Не-сторию». Но, торжествует Камело, в переговорах 433 г. Кирилл сумел проявить умеренность и во имя мира отказаться от своих излюбленных, но уязвимых формулировок40.

Правда, на самом деле, как раз эта «умеренность», эта, на первый взгляд, удивительная готовность к компромиссу ярчайшим образом доказывает, что подлинным мотивом Кирилла был мотив государственно-политический. Ибо в 433 г., едва успев расправиться с Несторием, победитель в абсурдном христологическом театре немедленно идет на уступки. Теперь ему нечего было опасаться Нестория, а догматическое очковтирательство никогда не являлось для него самоцелью. Человека подобного склада ни в малейшей степени не волновало соединение двух природ Господа. Оно было, прежде всего, средством для достижения цели; это соединение представлялось ему - как он часто повторял - «неизреченным и неописуемым». Тем не менее люди, подобные ему, на протяжении веков непрерывно говорили и писали об этом.

Правда, сегодня это уже не так просто.

Как католическому теологу приходится ломать голову и постоянно лавировать между наукой, с одной стороны, и своей высокой должностью - с другой, чтобы в конце концов сделать выбор в пользу карьеры, во всей красе предстает уже на третьей странице Введения к книге Камело «Эфес и Халкидон». (Ср. кн. 1, стр. 13-14, 54.) Разумеется, пишет Камело, историк не должен «пренебрегать страстями и интересами, которые руководят людьми, а также зачастую печальными эпизодами, имевшими место в истории Церкви…». (Итак, эпизод: искоренение язычников; эпизод: сжигание ведьм; эпизод: истребление индейцев; эпизод: оглупление и обирание народа; эпизод: Варфоломеевская ночь; эпизод: Тридцатилетняя война; эпизод: Первая мировая война, и Вторая, и фашизм, и Освенцим, и Вьетнам, и т. д. История состоит из эпизодов.) «Но историк не имеет права, как загипнотизированный, взирать лишь на эти прискорбные эпизоды в истории, он должен рассматривать события, исходя из высших соображений, если он не хочет получить о ходе событий слишком узкое, неполное, чтобы не сказать, предвзятое, представление»41.

Непредвзят лишь тот, кто фиксирует ход событий с «предвзятостью» этой церкви, исходя из ее «высших соображений», имея перед собой весьма туманную, ложную, а зачастую и абсолютно перевернутую перспективу, sub specie auter-nitatis 34. При этом черное охотно выдают за белое, а белое - за черное. Смотри 13-е правило ордена иезуитов! Так что решающими становятся не «эти прискорбные эпизоды в истории», но принципы «высших соображений»! Тут вновь и вновь встает вопрос; откуда, собственно говоря, берут эти люди «храбрость» для своих непотребств? И вновь, и вновь - ибо они ведают, что творят - ответ очевиден; из отвратительной смеси недостатка духовной честности с избытком духовного оппортунизма, что в сумме дает ужасающий дефицит стыда. «И грандиозные фигуры Кирилла и Льва Великого должны быть увидены в правильном свете…»42 Должны! То-то и оно… А «правильный свет» - самый что ни на есть мрачный.