Чтение онлайн

Как и в отношении восстановительной критики, мы с этими общими положениями вполне согласны. Наши разногласия с историками начинаются тогда, когда от общих деклараций они переходят к их конкретному воплощению. По нашему мнению, историки, проводя в жизнь эти идеи, делают это недостаточно последовательно и, самое главное, путая необходимое с достаточным, полагают документ достоверным, если его ложность не установлена. Судите сами:

«Главным орудием критики происхождения служит внутренний анализ рассматриваемого документа с целью обнаружения всех признаков, способных дать указания об авторе, а также о времени и стране, где он жил. (Это неверно: аутентичность, скажем, «Возмездия» Виктора Гюго устанавливается на основании совсем других соображений. «Внутренний анализ» употребляется только с отчаяния, когда нет других более надежных средств установления подлинности. — Авт.)

Прежде всего, исследуется почерк документа: св. Бонавентура родился в 1221 г.; если приписываемые ему поэмы читаются в манускриптах, писанных в XI в., то это будет ясно доказывать всю неосновательность присвоения их Бонавентуре; всякий документ, с которого существует копия, воспроизведенная письмом XI столетия, не может быть написан позже XI в. (если, добавим, эта копия не является подделкой, что наверняка исключено только тогда, когда известна архивная история документа с момента его создания — Авт.). Затем исследуют язык: некоторые грамматические формы употреблялись только в определенных местностях и в определенное время. Многие подделыватели выдали себя благодаря своему невежеству в этом отношении; от их внимания ускользнули современные слова и обороты; так удалось установить, что финикийские надписи, найденные в Южной Америке, были сделаны раньше такой–то немецкой диссертации по тому или иному вопросу финикийского синтаксиса. Если дело коснется государственных актов, то рассматривают формулы. Документ, выдающий себя за меровингскую грамоту, несомненно, ложный, если в нем нет обычных формул подлинных меровингских грамот. (А если такие формулы есть? Следует ли считать любую грамоту «с формулами» подлинной? — Авт.) Наконец, обращается внимание на все положительные данные, имеющиеся в документе, как–то, упомянутые в нем события и намеки на события. Когда события эти известны из другого источника, который не мог быть в распоряжении подделывателей, достоверность документа установлена (по модулю, заметим, достоверности «другого источника» и невозможности знакомства с ним подделывателя. Впрочем, следует отметить, что, тем не менее, это, действительно, является иногда неплохим методом установления подлинности. К сожалению, он применим очень редко. Это тем более жалко, что никаких других методов установления подлинности, а не фальшивости, письменного документа у историко–филологической критики, по существу, не имеется. — Авт.) и время его написания определяется приблизительно между самым поздним известным его автору событием и событием, наиболее близким к предыдущему, о котором он, без сомнения (? — Авт.), упомянул бы, если бы знал о нем. Принимается во внимание также и то, что о некоторых событиях говорится с особою любовью и что некоторые мнения выражены умышленно так, что дают возможность восстановить по догадке звание, среду и характер автора.

Внутренний анализ документа во всех (?!. — Авт.) случаях, когда он ведется тщательно, дает достаточные (вот как? — Авт.) указания о его происхождении. (Это безапелляционное заявление не мешает авторам сообщить в подстрочном примечании на той же странице, что за последнее время «…некоторые знаменитые документы, никем до тех пор не заподозренные, выкинуты из списка достоверных». — Авт.) Методическое сравнение различных элементов анализируемых документов и соответствующих элементов однородных документов известного происхождения (как установленного? — Авт.) дало возможность изобличить очень большое количество лжи (в этом нет никакого сомнения. — Авт.) и с точностью (? — Авт.) определить обстоятельства происхождения большинства достоверных (а не лучше ли сказать, «еще не опровергнутых»? — Авт.) документов» ([157], стр. 71—72).

Надо сказать, что все же Ланглуа и Сеньобос хорошо сознают односторонний характер внешней критики: «Критика происхождения, равно как и критика исправления документов, имеет подготовительный характер и результаты ее отрицательные. В конце анализа она приводит лишь к устранению из документов негодных и вводящих в заблуждение экземпляров и только» ([157], стр. 79—80). Однако, это не мешает им на этой же странице превозносить критику источников за «окончательное и вполне достоверное» установление надежности многих документов. Очень интересный психологический феномен!

Более того, в отношении критики источников Ланглуа. и Сеньобос пишут, что «…не следует ею злоупотреблять. Крайняя недоверчивость в такого рода вопросах влечет за собой почти такие же прискорбные последствия, как и крайнее легковерие. Петер Гардуэн, приписывавший средневековым монахам произведения Вергилия и Горация, был не меньше смешон, чем жертва Врэн–Лукаса» [[157], стр. 79). К сожалению Ланглуа и Сеньобос ограничились лишь этим одним пассажем, так что остается вполне непонятным, почему, собственно, Ардуэн (это современная транскрипция его имени) «не меньше смешон», чем Шаль.

Конечно, недоверчивость «а–ля Ардуэн» смешна, когда она безосновательна. Поэтому–то мы и посвятили почти весь этот первый том изложению разнообразнейших соображений, её оправдывающих. Мы не будем их здесь все повторять и напомним только два, имеющих общий характер.

Существует универсальный признак, пригодный для текстов любого содержания и позволяющий оценить время их создания. Он состоит в том, что любой текст, написанный грамотным, литературно правильным и орфографически безошибочным языком, предполагает уже существование и достаточно широкое распространение печатной продукции и потому написан уже в эпоху книгопечатания.

Для того чтобы писать правильно, нужно довести орфографический навык до автоматизма, для чего необходимо читать много орфографически стандартизованной литературы и писать многочисленные диктанты. Первое невозможно без печатного станка, а второе — без обилия дешевой бумаги. Создание литературного произведения, отвечающего простейшим требованиям формальной правильности, требует многочисленных черновиков и предварительного опыта литературной деятельности, что опять–таки без бумаги немыслимо. Все сотни книг, которые якобы написали древние писатели, не могли быть созданы на пергаменте, папирусе, восковых табличках и т.п., необходима была бумага.

Поэтому всякий манускрипт, в котором орфография не индивидуальна и обнаруживает старания автора соблюдать орфографические условности, характерные для печатных книг, должен считаться произведением эры книгопечатания. Тексты же с более или менее индивидуальной орфографией, в которых проявляется определенная литературная опытность автора, следует считать произведениями непосредственно предшествующей эпохи, когда книгопечатания не было еще, но бумага уже была. Этот вывод относится в первую очередь к «античным» произведениям.

Коль скоро на эти произведения пала тень подозрения, улики их средневекового происхождения начинают появляться как из–под земли. Их позднее происхождение независимым образом вытекает, например, из того, что сохранение на протяжении многих сотен и даже тысяч лет оригинальных древних текстов путем их постоянного переписывания абсолютно невероятно. Попытка видеть в монастырях те центры, которые донесли до нас античные знания, наталкивается на глубокие противоречия. В частности, религиозные фанатики являются плохими кандидатами на звание коллекционеров языческих текстов, уничтожение которых предписывалось им в обязательном порядке. Европейские монастыри могли сохранить только какие–то фрагменты произведений, написанных в эпоху каролингского Ренессанса, откуда, по–видимому, и пошли многие «античные» имена. В эпоху Возрождения эти фрагменты были превращены талантливыми писателями в развернутые исторические романы, которые затем и были восприняты как оригинальные «древние» тексты. Большинство этих текстов является, надо думать, добросовестными амплификациями, хотя не следует забывать и о большом количестве прямых подлогов, вызванных повышенным спросом на древность, а также о широко применявшейся системе античных псевдонимов, употреблявшихся по многим мотивам (например, при опубликовании произведений, дух и содержание которых были опасны для автора, античный псевдоним предохранял от государственных или церковных преследований).

Таким образом, все так называемые «античные» сочинения мы должны считать творением средних веков и эпохи Возрождения. Возможно, что их авторы и пользовались какими–нибудь документальными, не дошедшими до нас источниками, но эти источники вряд ли старше IV века н.э.. (во всяком случае, так получается при анализе, содержащихся в античных сочинениях описаний солнечных и лунных затмений; см. гл. 2, 5).

Поэтому из «античных» сочинений мы не можем надеяться извлечь надежную информацию о событиях ранее IV века.

Интересен вопрос: как оказалось возможным столь длительное и массовое заблуждение историков? В этом отношении показательны замечания А. Древса о его споре с ортодоксами по поводу историчности личности Христа. По мнению Древса; легенда о Христе лишена какой–либо исторической подкладки и является лишь астральным мифом. Мы не разделяем эту точку зрения, но считаем, что сам стиль возражений, которые приходилось выслушивать Древсу, весьма показателен и демонстрирует беспомощность традиционной истории, когда от нее требуют документов и серьезного обоснования ее собственных утверждений. Вот что пишет Древс: