Чтение онлайн

«Что «с помощью какой–нибудь обыкновенной логики» нельзя доказать историчность предания, признает и Вейнель. Ее следует доказывать только «с помощью документов», а их в пользу историчности жизни Иисуса (от себя добавим: в традиционном понимании — Авт.) как раз и нет, и сам Вейнель признает «необходимым следствием» этого переход на сторону «радикальных дилетантов». Но, в таком случае, по его мнению, следует вычеркнуть со страниц истории также и Сократа и Платона, потому что среди дошедших под именем последнего сочинений есть подложные и подлинность остальных нельзя доказать…» ([36]„ стр. 126).

Этот аргумент представляется Вейнелю неотразимым, поскольку для него (так же как, впрочем, и для Древса) сама мысль о том, что и в античной истории дело может обстоять неблагополучно, кажется абсурдной и не заслуживающей обсуждения. Тем не менее, примечательно, что Вейнель, сам того не подозревая, ставит в полемическом задоре наш постоянный вопрос об основах веры в античность.

Кроме веры в традицию некоторые историки считают допустимым еще один принцип исследования: «все… что кажется возможным, тем самым оно уже якобы действительно. Так, Вейнелю хотелось бы признавать традицию так долго, «пока она не покажется явно невозможной», а против Вреде он заявляет: «Методологически прямо неправильно сказать: все дело в том, что в спорной истории или в словах указывается что–нибудь такое, что всякое иное объяснение данной картины делает невероятным или хотя бы сомнительным». Требовать этого, по его мнению, — значит «убивать всякую историографию». А вот если бы держаться принципа Вейнеля, то о таковом как раз не могло бы быть и речи. Ведь если в каком–нибудь предании не все окажется возможным, то еще далеко до того, чтобы ему не быть действительным! История Телля, может быть, так же хороша, как и история семи римских царей или история Семирамиды, Сарданапала, а потому, пока недоставало других документов, она тоже считалась действительной историей. Больше того: на основании принципа возможности и Геракл мог бы казаться реальной личностью, и можно было бы отыскать в его саге «историческое ядро». Почему бы не существовать человеку этого имени, который задушил льва, уволок зловредного кабана, поймал живую лань, убил страшную змею, вычистил конюшни и совершил ряд других подобных подвигов, чтобы, в конце концов, сжечь самого себя на костре? Правда, лернейская гидра была многоголова, и у нее вместо каждой отрубленной головы вырастали две новые, — это, натурально, позднейший вымысел, происшедший, быть может, из «субъективного видения» Геракла. Разве мы не знаем, что он был горчайший пьяница?.. Таким образом, следуя вышеуказанному принципу, можно было бы и миф о Геракле объяснить «исторически»… » ([З6], стр. 129).

Любопытно, что совсем недавно эту программу в отношении Геракла (и Прометея) выполнил венгерский писатель Мештерхази. Его острый, многоплановый роман «Загадка Прометея» (см. [156]) по форме представляет собой историческое исследование, отличающееся от обычных сочинений по истории Древней Греции лишь тем (не считая, конечно, литературного таланта), что Мештерхази с самым серьезным видом использует как абсолютно достоверный источник информации «древнегреческие» (а на самом деле, конечно, средневековые, но прошедшие гуманистический фильтр) мифы и сказания о богах и героях. Литературный прием Мештерхази вне зависимости от намерений автора выпукло показывает, что считающаяся «достоверной» информация об античности ничем не отличается от информации «мифической», в любых пропорциях смешиваясь с последней. Невольно создается впечатление, что в своей тонкой и остроумной пародии на труды историков античности Мештерхази хотя бы частично руководствовался идеями Морозова.

В другом месте Древе пишет:

«Если все детали евангельской картины, как это имеет место в руках исторической критики, расплываются в мифологическом тумане, то тем самым как раз с методологической точки зрения отпадает всякое право, после устранения этих «что» и «как» исторического Иисуса, удерживать еще отвлеченное «так что» последнего. Это значило бы, говорят, ниспровергнуть устои истории, если бы не стали верить в существование Христа и в истинность рассказов его апостолов и авторов священного писания. Брат Цицерона говаривал также: что значило бы ниспровергать устои истории, если бы стали отрицать истинность предсказаний дельфийского оракула. Я спрашиваю христиан, думают ли они, что ниспровергают устои истории, отрицая этот мнимый оракул, и счел бы римский автор ниспровергнутыми устои истории, если бы он стал отрицать истинность христианских предсказаний, при условии, если бы он знал их; всякий защищает свою химеру, а не историю, но «потрясается до самого основания доверие ко всякому преданию и к разуму в истории, раз не жил Иисус», плачется господин фон Соден, и ему вторят все те, им же несть числа. Ведь в таком случае «все культурное человечество в течение двух тысяч лет находилось бы во власти иллюзии и обмана». Ответ на это свидетельствующее о поистине глубоком «историческом уме» возражение дал Штейдель. Старый Дюпюи как будто уже предчувствовал фон Содена, когда говорил, «что в делах религии вера большего числа поколений ничего не доказывает, кроме легковерия тех, которые в это верят, а Геркулес, тем не менее, не был солнцем, хотя в это верили и это утверждали греки. Большое заблуждение процветает легче большой истины. потому что легче верить, чем шевелить мозгами, а люди предпочитают чудесный элемент романов простоте истории. Если бы придерживаться этого правила критики, то, чтобы доказать истину, можно было бы указать христианам на ту крепкую веру, которую каждый народ имел и до сих пор имеет в чудеса и оракулы своей религии, но я сомневаюсь, чтобы они признали уважительным этот довод. Нам хотелось бы, чтобы не признавали его и тогда, когда речь идёт об их вере. Я знаю, они скажут, что только они одни обладают истиной, но ведь и другие будут говорить то же самое. Кому же быть судьею в этом? Пусть всегда будет им здравый человеческий разум, а не обычная вера или общепринятое мнение» Впрочем, разве почти 18 веков не верили в «богочеловека» Христа и не умирали с этой верой, пока просвещение не разрушило этот взгляд…» ([36], стр. 245).

Мы всецело разделяем эту точку зрения, и именно ею мы руководились выше. Ссылка на традицию стала основным аргументом в сколько–нибудь сложных исторических вопросах только потому, что без такой ссылки история древнего мира немедленно увязнет в безнадежных противоречиях. Рациональная же теория исторического процесса в этих ссылках не нуждается.

Поскольку античная культура и образованность, как она отражена в «античной» литературе, является мифом, у нас нет никаких оснований предполагать ее реальное существование. Более того, концепцию ее катастрофического уничтожения варварами мы можем поставить в один ряд с аналогичными концепциями, существовавшими некогда, например, в палеонтологии. Основатель этой науки, Жорж Кювье, полагал, что смена животного мира на Земле происходила не эволюционно, а посредством ряда катастрофических переворотов, уничтожавших прежние формы жизни (скажем, динозавров) и расчищавших дорогу для новых, более совершенных форм (млекопитающих). Метафизическая (по оценке Энгельса) теория Кювье была сменена в палеонтологии эволюционным учением Дарвина, а аналогичное и столь же метафизическое представление о катастрофической гибели античного общества в истории сохранилось, поскольку отказ от него автоматически влек отказ от всех традиционных представлений об античности,

Следуя Морозову, мы полагаем, что и в истории драматичные картины гибели целых цивилизаций должны уступить место непрерывной эволюционной схеме. Конечно, эта концепция не имеет ничего общего ни с вульгарно–социологической теорией социал–дарвинизма, метафизически переносящей на общество биологические законы борьбы за существование, ни с социал–реформизмом. проповедующим медленное «эволюционное» перерастание капитализма в социализм. Эволюционная теория Морозова не только не отрицает революционных изменений в социально–политических структурах, но непосредственно их предусматривает. В ложном соответствии с известным высказыванием Ленина она лишь утверждает, что революционные смены общественных формаций не влекут за собой уничтожения накопленных ранее культурных богатств, а, наоборот, способствуют их расцвету и новому быстрому росту, невозможному в мертвящих рамках отмирающей формации.

Человеческая культура никогда не прерывалась и не возникала через несколько столетий, как птица Феникс из своего пепла. Лишь гегемония ее преемственно переходила из страны в страну, следуя развитию производительных сил и производственных отношений. Вся культура никогда не гибла; гибли только отдельные центры в результате локальных социально–экономических катастроф (землетрясений, эпидемий, неурожаев, нашествий врагов).

В частности, раннее средневековье было периодом зарождения европейской культуры, и, например, познания в географии Индикоплевста (VI век) и в математике Беды Достопочтенного (VII век) были не обрывками прежних, якобы забытых сведений, а высшими достижениями науки того и всего предшествующею времени. Лишь в новое время эти первые, робкие ростки науки были восприняты как свидетельства упадка и деградации.

На самом же деле никакого упадка не было, интерес к науке (конечно, в соответствующих формах и соответствующей интенсивности) никогда не исчезал, культура медленно, но верно развивалась. Зияющий провал в культурном развитии человечества, известный как «темные века», является иллюзией, возникшей из–за того, что почти: все научные и культурные достижения этого периода были приписаны мифической античности.

Концепция Морозова подразумевает кардинальный пересмотр всей хронологической схемы истории древности. Конечно, это тоже нужно делать по документам на основании общей методики исторического исследования.

Эта методика предписывает после внешней критики документа и выяснения его происхождения заняться его внутренней критикой (герменевтикой). В первую очередь, герменевтика должна ответить на вопрос: что написано в документе? — т.е. должна прочесть документ. Дело в том, что даже когда документ надежен (является, скажем, найденной в Кумране рукописью иди представляет собой высеченный на скале иероглифический текст), использовать его очень сложно, поскольку почти всегда прочтение документа неоднозначно. Отсутствие огласовок, обилие сокращений и специфических реалий дает возможность для нескольких вариантов понимания смысла документа, и это даже в том редком случае, когда язык документа полностью известен, так что никаких чисто переводческих проблем нет.

Большое значение для прочтения документа имеет; в частности, априорное мнение исследователя о том, к какой эпохе документ относится. (Утрированный пример: слово «вратарь» мы по–разному поймем в старорусской рукописи и в современной газете). К сожалению, в отношении греко–латинских документов это исходное мнение о «соответствующей эпохе» пришло к исследователям из периода почти полного отсутствия критики, а ныне оно жестко затвердело в виде традиции. На самом же деле подавляющее большинство древних документов описывают совсем не ту эпоху, которая насильно привязана к ним этой хронологической традицией.

Можно сказать, что чтение документа есть функция понимания этого документа. Это особенно наглядно видно на примере действительно трудно понимаемых, по–настоящему древних документов (в основном религиозных, как, например, Библия). Человек, не имеющий доступа к оригиналам, вынужден знакомиться с ними по приглаженным переводам, обусловленным априорной точкой зрения издателя. Конечно, сейчас сознательные ученые снабжают издание документа обширным аппаратом комментариев, в которых разъясняются трудные места, указываются варианты перевода, т.е. расшифровываются реалии. Однако некий основной слой априорных предположений всегда присутствует и никогда не оговаривается. Например, не существует издания Аристотеля, в котором было бы прямо оговорено предположение о его «античном» происхождении, поскольку считать это предположением (а ведь это действительно предположение, и к тому же ничем реальным не обоснованное) никакому специалисту по Аристотелю даже не приходит в голову (хотя все общие принципы исторической критики ему хорошо известны и он с ними вполне согласен).