Чтение онлайн

Уже давно было замечено, что в «Альмагесте» Птолемея Сириус назван красным. Это место всегда вызывало недоумение астрономов, так как изменение цвета звезды за промежуток времени, протекший со II века, теоретически невозможно. Было предложено большое количество остроумных, но мало убедительных объяснений. Однако никто в изменении цвета Сириуса не сомневался, поскольку свидетельство Птолемея «подкреплялось» свидетельством других авторов. Так, например, о красном цвете Сириуса пишет Арат в своей книге «Феномены и Прогностика», дошедшей до нас, как утверждает традиционная история, в переводе самого Цицерона. О нем же пишут Гораций, который сравнивает Сириус даже с Марсом (!): «сильнее краснота у Сириуса, меньше у Марса и совсем отсутствует у Юпитера» (Гораций, «Сатиры», II, 39), и Сенека, который прямо так и писал: «красный Сириус».

С точки зрения Морозова, дело здесь вполне ясное: автор «Альмагеста» просто допустил элементарную описку, а все перечисленные сочинения являются апокрифами, авторы которых, желая воссоздать колорит времени и слепо следуя авторитету Птолемея, невольно выдали вторичность своей информации.

Как всегда, каждая вновь доказанная апокрифичность «классического» первоисточника влечет за собой доказательство апокрифичности целого ряда других, сцепленных с ним сочинений.

Печать фантастичности и неправдоподобности несут на себе сообщения «классиков» не только о древней науке, но и о политическом, социальном и экономическом устройстве «античного мира». По существу, эта фантастичность общеизвестна, но под влиянием традиции трактуется как «исключительность».

Исключителен расцвет науки и культуры в Древней Греции, никак не оправдываемый развитием производительных сил и производственных отношений и, что уже совсем странно, никак не повлиявший ни на технику, ни на социально–политические структуры. Поневоле приходится апеллировать к таинственному «духу эллинизма»!

Исключительны производственные отношения («античное рабство»), нигде более не наблюдаемые, но которые как идеал восприняли колонизаторы–работорговцы и рабовладельцы, эпохи первоначального накопления. В рамках этих производственных отношений невозможно объяснить традиционные мнения о технике античного общества. Вот как пишет проф. Ковалев, всецело придерживающийся традиционных мнений: «…гораздо интереснее раскрыть тайну технической революции античной науки, столь загадочной в условиях рабского производства… В этих вопросах мы до сих пор бродим впотьмах…» (196], стр. 9).

Представление об универсальном значении античного рабства, то есть признание рабовладельческого строя необходимой общественно–экономической формацией на пути от родового общества к феодальному, вступает в столь тяжелые противоречия с фактами, что, несмотря на многовековую традицию, подкрепленную авторитетом классиков марксизма–ленинизма (которые, впрочем, как выяснилось, отнюдь не настаивали на этом представлении и даже впрямую его опровергали), в последние годы в среде историков все шире распространяется прямо противоположное — и совпадающее с нашим — представление об исключительности «античного рабства». Итоги соответствующих дискуссий подведены в книге [155], только что вышедшей вторым изданием, где прямо заявлено, что «…рабовладельческой формации… большинство народов земли, видимо, и в самом деле не знало» ([155], стр. 13). Сложнейшие построения участников дискуссии в их попытках совместить несовместимое, подробно обсужденные в [155], все оказываются ненужными, если мы признаем, что и на «сравнительно узкой полосе Присредиземноморья» (выражение из [155], стр. 14), где — как утверждается в [155] — только и царило «классическое рабство», этого рабства тоже не было.

Исключителен государственный строй республиканского Рима, неоднократно восхвалявшийся и моделировавшийся утопистами, но более или менее длительное функционирование которого требует таких не встречающихся в обыденной жизни гражданских добродетелей, что неоднократные попытки его «восстановления» в средние века очень быстро кончались полным провалом.

Эта «исключительность» — «фантастичность» не только распространяется на глобальные структуры, но и пронизывает каждую клетку античного общества (как его представляет традиционная история). Читатель может проделать эксперимент, взяв любое подробное исследование по какому–нибудь вопросу античной жизни. С очень малым риском проиграть, можно держать пари, что на первых же страницах он найдет сообщение о тех или иных особенностях, присущих исключительно только античности, характер которых таков, что приходится лишь удивляться серьезности, с которой они обсуждаются.

Не желая лишать читателя этого удовольствия, мы эту тему глубже обсуждать здесь не будем.

Вторым, еще более важным, последствием апокрифирования средневековой науки в древность явилось представление о стагнации науки в средние века, создание популярного мифа о «темных веках средневековья» как мрачных столетиях материального и духовного господства феодализма, монашеского фанатизма, народной темноты и богословско–схоластической мудрости (см., например, [39], стр. 5—6). Ученых того времени традиционная история считает творчески импотентными комментаторами, погрязшими в схоластических спорах и беспомощно повторявшими зады «античной» науки. Пример Пурбаха и Региомонтана в этом отношении весьма показателен.

Правда, в последнее время, сначала робко, а затем все более уверенно, многие специалисты по Средневековью оспаривают этот миф:

«….важную роль в эволюции обществ новой Европы… приписывают обыкновенно так называемому возрождению искусств и наук.. Возрождение это… представляется обыкновенно как грандиозный культурный подъем, совершившийся в обществах новой Европы, благодаря усвоению ими идей античной образованности, разрушивших будто бы Средневековье, аскетическое (так обыкновенно его определяют) миросозерцание, которое, по принятому мнению, тяжелыми веригами сковывало человеческий дух и не давало развиваться его силам, которые будто бы только теперь… впервые вышли из мрачной тюрьмы… на свет и воздух и немедленно же расцвели пышным цветом наук и художеств…

Едва ли нужно прибавлять, что вся эта картина, представляет собой типический образчик чисто идеалистического, в сущности, логического, чисто дедуктивного построения, весьма далекого от чрезвычайно сложной… исторической действительности, которую она как будто пытается воссоздать…

Большой интерес к классическому миру… скорее показатель весьма серьезных культурных успехов, сделанных обществами Западной Европы той поры, чем причина этих успехов. То новое, чисто светское миросозерцание, которое развилось в образованных кругах Европы к началу так называемого нового времени, есть органический продукт всего предшествующего очень сложного… развития…

Отвергая, как совершенно ненаучную, мысль о культурном перевороте, будто бы произведенном… в так называемую эпоху Возрождения», считая такое представление одной из многочисленных иллюзий нереальной исторической мысли, современная реальная историческая наука вообще не склонна придавать так называемому «гуманизму» того глубокого значения, … какое ему обыкновенно приписывают…» ([49], стр. 22—25).

Эти слова авторитетнейшего медиевиста показывают, что, несмотря на «гипноз античности», критически и самостоятельно мыслящие историки вполне осознают ущербность традиционных представлений о роли и значении средневековья в развитии культуры и науки.

Не было никаких «темных веков»! Факел науки непрерывно разгорался в руках ученых, переносивших его из страны в страну и из века в век. Он лишь временно и ненадолго замирал под влиянием политических и экономических потрясений в какой–нибудь стране, но оставался живым и ярко горящим в соседних странах.

Как и в новое время, развитие науки в средневековье происходило в постоянной и ожесточенной борьбе с мракобесием церковной идеологии. Политические условия того времени вынуждали ученых прикрываться «древними именами». Когда в XIII веке впервые начали распространяться сочинения, приписываемые Аристотелю (имя которого, по Морозову, переводится весьма многозначительно как «Наилучшее завершение»), они были встречены в штыки представителями официальной идеологии: «…церковь очень активно реагировала на распространение аристотелевской доктрины, применяя против ученых и научных центров… запреты и ограничения организационного характера. Уже в 1209 г. провинциальный синод французских епископов в Париже накладывает запрет на изучение трудов Аристотеля, в 1215 г. появляется второй запрет аналогичного содержания… Римская курия… повторяет запрет (в 1231 г. — Авт.)…» ([87], стр. 17—18). Когда же административные запреты не помогли, теологи в лице Фомы Аквинского, извратив учение Аристотеля и выхолостив его материалистическое содержание, поставили его на службу церкви.