Чтение онлайн

Вмешательство Феодора в государственные дела не прошло ему даром: когда вскоре Ирина была вновь свергнута, Феодор был отправлен в ссылку на остров Мраморного моря. Когда же к власти пришел Михаил, он «с почетом возвратил Феодора и всех с ним бывших на острове». Но Михаила «низверг и постриг в монахи Лев Ариянин». Началась долгая и упорная борьба, в которой Феодор принял самое деятельное участие. Дело кончилось тем, что Лев «осудил его на заточение». От дурного обращения в тюрьме (спровоцированного фанатичным поведением самого Феодора) он был близок к смерти, но, к счастью. Лев умер, и вступивший на трон Михаил вернул Феодора в столицу. «Его везде принимали с величайшим почетом и ублажали, кто как мог», что, стоит сказать, при характере Феодора было совсем не простым делом. Умер Феодор 67 лет от роду.

Несмотря на столь бурную политико–религиозную деятельность Феодор успевал заниматься литературным творчеством: он «написал немало полезных книг… и, как река премудрости, исполненная струями, напоил и увеселил церковь господню своими словесами и писаниями».

Монах Студит, судя по многочисленным намекам в его «Житии», был скопцом, что прекрасно согласуется с монашески–скопческим характером евангелия Матфея, которое является единственным каноническим евангелием, прославляющим скопчество: «Он же сказал им: не все вмещают слова сие, но кому дано; ибо есть скопцы, которые из чрева матери родились так; и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые сделали сами себя скопцами для Царства Небесного. Кто может вместить, да вместит» (Матфей, XIX, 11—12). Автор евангелия Матфея выделяется также своим фанатизмом, проявляющимся в четкости и непреклонности многих его формулировок.

Заметим, что прославление скопцов явилось совершенно новым словом в религиозной идеологии, поскольку ранее, напротив, скопцы исключались из общества верующих: «У кого раздавлены ятра или обрезан детородный член, тот не может войти в общество Господне» (Второзак., XXIII, 1). Этот крутой поворот был вызван, надо полагать, излишествами и эксцессами вакхического культа.

Почему же имя Феодора не осталось на титуле его первоначально написанного, кстати сказать, на греческом языке евангелия, а было заменено еврейской калькой?

Евангелие Матфея носит следы длительной и часто прерывавшейся работы (что вполне согласуется с бурными перипетиями биографии Студита). Можно думать, что он писал его всю жизнь, а закончил уже перед смертью при Михаиле в более спокойной обстановке. «В свет» Евангелие вышло, по–видимому, уже после его смерти тщанием его учеников.

Однако издатели евангелия встретились с характерной трудностью. Легенды об авторах двух предыдущих евангелий уже создали в умах современников вполне определенный образ идеального евангелиста, которому погрязший в политических и религиозных дрязгах Студит явно не удовлетворял. Слишком мало было в нем от просветленного Иоанна и простодушного Марка. Поэтому евангелие Студита, несмотря на его обстоятельность, обилие чудес, подробность и разработанность монашеской доктрины, было неприемлемо под его именем большинству христианского мира. Его ученикам не оставалось ничего другого, как скрыть авторство Студита под незамысловатым псевдонимом.

Так возник «евангелист Матфей» в результате последующего апокрифирования получивший биографию и все атрибуты реально существовавшей личности.

Евангелист Лука в «Житиях» не удостоен длинной биографией. Он характеризуется как хороший врач и о нем упоминает Павел в послании к коллосянам: «Приветствует вас Лука, врач возлюбленный…» (Поел, к Коллосянам, IV, 14). Он умер в глубокой старости и от его гроба исцелялись многие болезни, «особенно глазные».

Кроме него, в святцах имеется еще 7 Лук и среди них, как и следовало ожидать, один замечательный, очень похожий на евангелиста. Это — ЛУКА ЭЛЛАДСКИЙ (850—946 гг.). Хотя большинство святых совершали различные чудеса, в том числе и исцеления, никто из них по количеству и качеству исцелений не может сравниться с Лукой Элладским. Спрос на него как на врача был настолько велик, что он, не выдержав напряжения, был принужден на три года бросить медицину. Он умер 96 лет от роду, но и после смерти остался великим врачом: «Из его мощей потекло благовонное масло, от помазания которым исцелялись хромые, прозревали слепые, очищались прокаженные и с испугом выскакивали из животов людей бесы…» (см. [1], стр. 450—451).

Хотя в официальной биографии Луки Элладского нет никаких намеков на литературные труды вообще, и евангелия в частности, отсутствие лучших кандидатур заставляет признать его евангелистом.

Итак, можно полагать, что евангелистами были следующие святые:

1. Марк Афинский (? — 684 г, или 725 г.)

2. Иоанн Дамаскин (? — 776 г.)

3. Феодор (Матфей) Студит (759 г. — 826 г.)

4. Лука Элладский (850 г. — 946 г.)

Правильность этих отождествлений подкрепляется тем, что обнаружившаяся последовательность четырех канонических евангелистов совпадает с той, какая установлена текстологическим анализом (см. § 1 настоящей главы).

Таким образом, получается, что период нового евангельского творчества, возвестившего новую религиозную идеологию, является непосредственной прелюдией к крестовым походам, которые, следовательно, начались сразу после распространения в Европе евангельской системы взглядов, когда чтение евангелий вошло в ритуал христианской службы. Как пишет Морозов: «Без этой естественной прелюдии и сами крестовые походы делаются как бы висящими в воздухе и отделенными от своего естественного основания, евангельского учения, тысячелетним пустым промежутком. Действительно, если евангелия писаны в I в. н.э. и читались по всем христианским церквам, то как могли они не вызвать еще в VIII веке всеобщего христианского отпора магометанам, будто бы захватившим в предыдущем столетии и самый гроб их Бога? А если христиане молчали более 400 лет, то как могло случиться, что в 1096 г. какой–то Вальтер Голяк вместе с юродивым Петром–пустынником достигли своими безграмотными речами на городских улицах того, что «благородные рыцари», побросав своих «прекрасных дам», как сумасшедшие бросились за ними в далекие пустыни, где и погибли почти поголовно? Почему и вслед за этой катастрофой стремление христианских принцев и королей в эти дикие страны не прекращалось почти целых два столетия, разбиваясь, как волны, о географические преграды и о полную невозможность основать на прибрежьях Мертвого моря какое–либо культурное государство, способное защитить себя со стороны Египта или Месопотамии?…. Крестовые походы немыслимы психологически, если только мы удалим их евангельский фундамент не только в 1 в. н.э., как делают теперь, но даже и в V век» ([1], стр. 513—514).

Конечно, этот анализ Морозова страдает односторонностью, не учитывает социально–экономических причин крестовых походов. Но психологическую невозможность крестовых походов при отнесении евангелий в I век он уловил, конечно, правильно.

Можно еще добавить, что именно XI век характеризуется внедрением в церковную организацию ряда евангельских положений (это так называемая «церковная революция XI века», о которой мы еще будем много говорить в гл. 16).

Наконец, правильность датировок Морозова подтверждает и тот факт, что все дошедшие до нас рукописные евангелия принадлежат самое раннее XI веку.

Отождествление Иисуса Христа с Вакхом–Дионисом кажется шокирующим только на первый взгляд. Более внимательное рассмотрение обнаруживает поражающие черты сходства римско–греческого пантеона с христианским. В сущности это сходство общеизвестно. Например, оно неоднократно обыгрывалось в художественной литературе (скажем, А. Франсом). Однако никаких серьезных выводов из него не делалось, поскольку инициатива исследователей сковывалась априорным представлением, что эти культы произрастали не только в разных местах, но и в разное время. Максимум, на что осмеливались исследователи, это признание определенной монотеистичности греко–римской религии. «Еще в середине XIX в. немецкий историк религии Ф. Велькер изображал всех богов олимпийского пантеона как «многие варианты или ипостаси небесного бога Зевса, рассматриваемого в качестве чистейшего представителя монотеистической идеи» ([109], стр. 120—121). Но эти взгляды, как слишком революционные, не получили широкого распространения, и, например, Крывелев безапелляционно навешивает на них ярлык «буржуазности» (там же).

Конечно, является ли Юпитер–Зевс «чистейшим представителем монотеистической идеи», можно спорить, но фактом является то, что его образ имеет много общего с образом Иеговы–Громовержца, что находит свое выражение не только в наличии у них общих атрибутов (например, владении молнией и громом), но и общих чертах характера (мстительность, капризность и т.п.). Как мы уже в своем месте отмечали, имя Юпитер состоит из двух частей: Ю—питер, вторая из которых является фонетическим вариантом слова патер—отец, а первая представляет собой сокращение от Иовис ss Иеве = Иегова. Таким образом, имя Юпитер в расшифрованном виде означает Бог–Отец.