Чтение онлайн

Доступ в гипокаусты был открыт.

Этот доступ требовался Эпею позарез, однако возможен сделался лишь благодаря исключительному зною, царившему снаружи. Выдержать хотя бы полминуты в раскаленном чреве каменных ходов навряд ли сумел бы даже олимпийский ковач Гефест, чья кузница, как известно, располагалась прямо в жерле вулкана.

Однако трубы остыли, и единственным настоящим неудобством была окаянная, забивавшая ноздри, оседавшая в глотке сажа.

Эпей полз уже добрых двадцать минут.

Лишь знаменитые кожаные поножи и наручи не давали умельцу в кровь ободрать локти и колени. Грек перепачкался так, что вполне мог бы сойти за эфиопа или нубийца — к тому же, изрядно прокоптившегося близ походного костра.

Наконец, когда по приблизительному расчету, мастер достиг потайной комнаты, в которой ранее работал над мерзопакостной телкой, и где сие произведение благополучно обреталось посейчас, настало время перевести дух, отлежаться в покое и тишине, в последний раз прикинуть порядок дальнейших действий.

Эпей затеял дело совершенно безумное и отчаянное, но именно это безумие, непредсказуемое даже с точки зрения столь искушенной и хитрой лисицы, как начальник дворцовой стражи Рефий, давало определенную надежду на успех. Оно, да еще предусмотрительность Арсинои, возбранившей Эпею делиться с кем бы то ни было секретом горючей смеси, служившей этруску Расенне главным и доселе ни разу не испытанным по-настоящему оружием.

Обладая тройным стволом, способным прицельно изрыгнуть всепожирающее, неугасимое пламя на расстояние двухсот локтей, Расенна обоснованно чувствовал себя царем и богом зеленой хляби, неуязвимым и недосягаемым для преследователей...

Которых, правда, не бывало. После приключения у Фемискиры архипират сделался предельно осторожен в набегах и всячески заботился о буквальном исполнении приказа: скрытность и еще раз скрытность...

«А мы стрелять не собираемся, нам оно как бы и ни к чему», — подумал Эпей, начиная ковырять бронзовым долотом каменную кладку.

Объемистая плошка, обильно заправленная чистейшим оливковым маслом, горела ровно и почти без копоти. В пристегнутой к поясу фляге находился достаточный запас, дозволявший Эпею рассчитывать примерно часа на полтора-два уверенного и спокойного труда.

Если все обойдется благополучно.

Если правильно определены направление и место.

Если древние критские каменщики не оказались чрезмерно усердны, изобретая скрепляющий состав.

Если наверху, над головою, никто не объявится.

Если... Если... Если...

Но уж если — тогда!..

Эпей ухмыльнулся, чуть слышно, старательно откашлялся и продолжил работу.

«Дворец, правда, жаль, — подумалось эллину. — Хорошая храмина, гарпии побери! Красивая! Ну, да, будем надеяться, особого ущерба не причиним... Зальца три-четыре, конечно, заново расписывать доведется...»

* * *

— Теперь, ваша разбойничья неустрашимость, — лукаво сказала запыхавшаяся Арсиноя, — добившись победы ужасающей и честно заслуженной, можешь не опасаться дальнейших помех. Развяжи, варвар!

— И не подумаю, — ухмыльнулся Эврибат.

— Почему? — с недоумением полюбопытствовала царица.

— Так интереснее, — осклабился наследник престола.

— Какой ты еще глупый! — нежно шепнула государыня. — Даже не представляешь, насколько интересней и лучше станет через минуту, а берешься судить... Чем ты рискуешь, милый? Ведь уже добился всего, чего хотел — и, как видишь, я вовсе не призывала на помощь... И не слишком-то брыкалась... Развяжи, дурачок...

Эврибат немного поколебался и выполнил просьбу.

— Теперь я тебя поучу кой-чему настоящему, — проворковала повелительница кидонов, прижимая кончик указательного перста к полуотверстому, влажному лону и принимаясь вновь заигрывать сама с собою.

Эврибат лишь разинул рот, наблюдая столь бесстыжее самоублажение, совершавшееся в его присутствии вторично, и слегка откинулся назад.

Зажмурившись от удовольствия, Арсиноя опять начала трепетать и постанывать.

Затем быстро приподнялась, перегнулась и проворно мазнула пальцем по носу ошарашенного подростка.

— Ну же, ну, бычок, — позвала царица звенящим шепотом. Подняла правую ногу, сильно согнула, прижав точеное колено к округлой, взволнованной груди, раскидала руки.

— Поцелуй меня туда, милый! Ну-ка...

— Эй... нет... — промямлил Эврибат, явно перепуганный необычным предложением. По сей день, до наступившей минуты, ни единая из многочисленных наложниц матери не приглашала к подобным забавам.

— Не укусит, не бойся, — рассмеялась Арсиноя. — Попробуй!

— Э-э-э... Н-нет... Я говорю... Пожалуйста!

— А еще называешься великим пиратом Расенной! — поддразнила Арсиноя. — Трусишка паршивый! Расенна — тот ни за что на свете не пошел бы на попятный.

Эврибат смущенно поежился и промолчал.

Поняв, что ринулась в излишне решительное наступление, Арсиноя решила сменить тактику. Только что упомянутый Расенна был сущим гением по гибкости и умению обходить нежданно возникавшие препоны.

Царица же, как, вероятно, помнит читатель, отнюдь не уступала этруску сообразительностью.

— Остынь чуток, — промурлыкала государыня. — Погладь меня пальцами, поиграй, а потом и сам не заметишь, как все образуется и пойдет на лад.

Она ухватила запястье Эврибата и прижала прямо к разгоряченному своему лону.

— Ух! — только и вымолвил наследник, ощутив шелковистую мягкость вьющихся волос, влажный жар возбужденного влагалища, атласную кожу выпуклых ляжек.

— А теперь — немножко поглубже... Вот так, — сказала Арсиноя, перехватывая запястье мальчишки второй рукой и заставляя ввести сразу два сомкнутых пальца внутрь.

Эврибат насупился и облизнул пересохшие губы, вторгаясь в предлагаемые небывалому доселе исследованию недра. На виссонном покрывале, меж раскрытых ног Арсинои понемногу расплывалось теплое влажное пятно.

— Ой, до чего же хорошо, — прошептала царица, откидывая согнутую в колене правую ногу, спуская левую с ложа, разметываясь полностью, до возможного предела.

Эврибат не ответил ничего мало-мальски вразумительного, но продолжил начатое дело с неподдельным прилежанием и пылом. Чем дольше и усерднее работал он уже полностью погрузившимися в восхитительные глубины пальцами, тем шире отверзался уже сочившийся новым вожделением зев.

— О-о-ой! — вздохнула Арсиноя, чуявшая близкое чувственное потрясение. — Ты такой милый, такой славный!