Критская Телица
Шрифт:
Человек, на чью правоту столь отчаянно рассчитывал этруск, занимался в эту минуту одним из дел, которые ненавидел всеми фибрами души. От которых старательно (однако же, как помнит читатель, не всегда успешно) увиливал с нежного детства. Которые считал совершенно чуждыми своей натуре — изысканной, утонченной и склонной служить Вакху-Бромию.
Эпей бежал.
Он бежал во все лопатки, уронив один меч и выбросив другой, болтавшийся в ременной петле и некстати колотивший по боку.
«Дополнительное соображение», лишь недавно вселявшее в мастера довольно твердую надежду на успех, разлетелось вдребезги.
Рассыпалось пылью.
Обратилось прахом.
Эпей вполне справедливо предполагал, что чудовище, проведшее четыре столетия в кромешной тьме катакомб, окажется совершенно слепым и преследовать сможет, полагаясь только на чутье и слух — безусловно, изощрившиеся до предела, однако не способные заменить зрения в незнакомых переходах и коридорах — тем паче столь огромного и запутанного дворца, каким был Кидонский.
Расчет не оправдался.
Подземелье освещалось. Тускло, скудно, — а все-таки освещалось!..
Лишь двадцать с лишним лет спустя, в далеких Фивах, куда Эпей с Иолой перебрались на жительство из чересчур уж буйных и суетливых Афин, знакомый рудокоп разъяснил мастеру эту непостижимую загадку.
— Породы, — пророкотал он, сидя вместе с поседелым, но все еще задорным и веселым Эпеем на приступке уютного домика, расположившегося близ городской окраины.
Спускался теплый, прозрачный вечер — один из тех, которыми столь славится благословенная Беотия [62] . По сей день, кстати говоря, славится...
62
Местность, расположенная к западу от Афин.
Иола, ставшая гораздо старше, но вовсе не утратившая прежнего своего обаяния, столь же славная, нежная и — непостижимым образом — красивая, невзирая на пятьдесят четыре пролетевших над ее милой головой весны, принесла собеседникам внушительную амфору, определила на крыльце три чеканных кубка — бронзовых, но таких же изящных, как те, — серебряные и золотые, — из которых пили в Кидонии только знатнейшие вельможи. Эпей отливал и чеканил чаши собственноручно, — а это значило, со вкусом и на совесть.
Иола водрузила рядом с амфорой объемистую, переполненную фруктами вазу, налила вина всем троим, подперла подбородок ладонью, примолкла.
— Породы, — повторил добродушный, кряжистый Главк, делая возлияние богам, отхлебывая изрядный глоток и возвращая кубок на место. — Насчет андротавра можешь втолковывать виноградарям, готовым уши отрастить на слоновий манер...
Эпей тяжко вздохнул и, не споря, сделал глоток еще изряднее Главкова.
Тихонько улыбнувшись, Иола подмигнула мужу. Она-то знает правду, подумал Эпей и вполне успокоился.
Нельзя же, в самом деле, было требовать, чтобы каждый и всякий верил немыслимой повести о бегстве с острова Крит!
— ... а касаемо свечения верю, дружище. Один раз довелось повидать самому. Да и люди не единожды сказывали, приключается такое. Только ты, похоже, вовремя оттуда убрался. Я денек провел в тоннеле, где стены светились, и уцелеть не чаял. Слабость, рвота, в глазах пятна красные плавают... [63] Ты внутрь катакомб не проникал?
— Боги миловали, — слабо усмехнулся Эпей.
63
Легкая форма лучевой болезни. Речь идет об урановых залежах
— Вот-вот... И стало быть, мерцающим ядом отравиться не успел. Породы такие имеются: свет источают. Но зловредны, приятель, до предела. Убивают любого, кто в раскопках задержится. Увидишь свечение под землей — беги без оглядки!
— Благодарствуйте, — сказал Эпей. — В шахты или катакомбы меня теперь и калачом не заманишь. Нелюбопытен есмь... Возраст не тот...
* * *
Беседа эта состоялась, повторяем, двадцатью годами позднее. А сейчас мастер во весь опор удирал по изогнувшемуся двумя углами проходу, ведшему ко внешней решетке.
Удирать Эпею надлежало со всевозможным проворством.
Тяжеленная дверь открывалась внутрь, сама собою, будучи снабжена могучей потайной пружиной. И, на счастье Эпеево, оттеснила существо, привалившееся к бронзовой стене с другой стороны.
Андротавр замешкался.
Но плоть живую почуял, и приободрился, предвкушая сытный, обильный завтрак: ранний, однако преотменно вкусный.
Падалью обитатель подземелий, как справедливо заметила покойная Элеана, отнюдь не питался.
Эпей ни единой секунды не рассчитывал выстоять в рукопашной схватке против могучей, составленной из естества бычьего и человечьего, твари. Метать кинжалы в упор, сходясь грудь с грудью, не сумел бы никто. А дожидаться верной погибели не стал бы в подобном положении даже твердокаменный спартанец.
Умелец вихрем промчался по первому колену тоннеля, обернулся, узрел выступающий из распахнувшейся настежь двери силуэт и прибавил ходу.
Ибо внешность андротавра отнюдь не вселяла надежды на пощаду либо снисхождение.
Снисхождения от сынка царицы Билитис, на четыре века пережившего собственную родительницу, можно было ждать не более, нежели от проголодавшегося медведя, или раненого гирканского тигра. [64] Доставало только бросить на человекобыка мимолетный взгляд...
64
Гиркания: побережье нынешнего Каспийского моря. Действительно, изобиловала тиграми, которые славились исключительной кровожадностью. Эти звери упоминались, как непревзойденный образец хищников, еще в одах Горация.
«Скотина! — подумал Эпей, сворачивая и устремляясь к лестнице, у подножия которой стыли останки Рефия и Ревда. — Какая скотина Ведь папаша травой да сеном питался, и маменька, надо полагать, себе подобных не поедала...»
Андротавр торопился вослед. Мастера, изрядно запыхавшегося, выручило только то, что страшилище — всю, по сути, жизнь проведшее в безмолвных, безопасных подземельях, — бегать попросту не умело. Не выпадало ему необходимости бегать по-настоящему.
И, невзирая на исключительно крепкое сложение, человекобык с трудом поспевал за вожделенной добычей по коридорам, о которых не имел понятия, куда угодил впервые с того незапамятного дня, когда годовалой тварью был внесен в катакомбы и замкнут безо всякой надежды выйти наружу...
* * *
— Послушай, Главк, — спросил Эпей рудокопа двадцать лет спустя. — Если ты говоришь, ядовитое мерцание гнетет и губит, как же он выдержал в катакомбах четыре столетия?
— Опять за свое? — беззлобно ухмыльнулся Главк. — Опять заводишь сказочку про белого бычка?
Эпей обреченно вздохнул и отпил немалый глоток.
— Спрошу иначе, — вмешалась Иола, беря из плоской широкой вазы увесистую виноградную гроздь. Сладкоежкой она была, сладкоежкой и осталась. — Как могло бы живое существо уцелеть в светящихся переходах?