Критская Телица
Шрифт:
Стальной, изогнутый клинок Эфры, непохожий ни на какой другой, а потому хорошо знакомый стражникам, пришлось бросить задолго до выхода, чтобы не насторожить караульных. Собственный же бронзовый меч этруск отвесно вонзил в землю на вершине, поставил заметную вешку, стараясь облегчить Эпею поиски спрятанного меж валунами дельтовидного крыла.
Драться против Гирра голыми руками было немыслимо.
— ... Вот и не взыщи, — процедил критянин. — Привет Харону, пиратская морда!
Мечи свистнули в недвижном ночном воздухе.
Расенна сделал единственно возможное.
Он отпрянул, дабы упасть, покатиться кувырком, снова проворно вскочить — уже в нескольких локтях от промахнувшегося противника, рвануться к корме, выпрыгнуть за борт, в соленую воду бухты, из которой совсем недавно взобрался на миопарону.
Так этруск рассчитывал.
Но получилось иначе.
Прикорнувший сидя ливиец Карэ окончательно обмяк в беспробудном хмельном сне и, за долю мгновения до предательской атаки, свалился с широкой скамьи на палубные доски.
Он лишь невразумительно охнул, когда этруск споткнулся о нежданно подвернувшееся тело и шлепнулся навзничь.
Непроизвольно, по укоренившейся привычке, Расенна сжался в комок, подобрав колени к самой груди, крепко уперев локти рядом с боками, чуть растопыривая полусогнутые пальцы.
Клинки Гирра ударили в пустоту, а между ним и этруском возникла преграда, мешавшая быстро и решительно приблизиться: бесчувственный Карэ.
Очертя голову нападать на лежащего человека, способного нанести сокрушительный удар обеими ногами, критянин в любом случае не собирался. А коварному, кошачьему приближению препятствовал некстати свалившийся ливиец. Надлежало заходить сбоку, но Расенна, разумеется, успел бы развернуться в нужную сторону, продолжая грозить сомкнутыми пятками.
Гирр замешкался.
Мозг этруска работал с отчетливостью и быстротой, возможными только в крайних, смертельно опасных положениях, когда трусливый цепенеет, словно кролик перед удавом, а отважный чувствует прилив неведомых дотоле сил и хладнокровной дерзости.
Выкрикни Расенна старое как мир и незамысловатое, словно ишачий вопль, «бей его!», Гирр, конечно же, и не помыслил бы обернуться. Слишком опытен был и хитер. Но, повторяю, этруск и всегда-то отличался находчивостью, а уж в эту страшную для себя минуту — и подавно...
— Нет! — заорал Расенна. — Брать живым!
И критянин глянул назад.
Сделав отчаянное усилие, архипират вновь кувыркнулся, вскочил уже локтях в семи-восьми от соглядатая и намеревался стрелой броситься за борт, когда нечаянный взгляд подсказал Расенне, что делать и как поступать.
Этруск увидал объемистую порожнюю амфору.
Через полсекунды тяжелый глиняный сосуд очутился в руках Расенны. Гирр оскалился, вновь изготовил клинки, но капитан, вместо того, чтобы отступать, медленно и мягко двинулся навстречу, держа амфору вознесенной.
Необычный снаряд полетел в грудь противника.
Гирр защитился одновременным движением лезвий. Разлетевшаяся вдребезги амфора усыпала палубу крупными и мелкими осколками, заставила критянина отшатнуться.
А этруск извлек из-под скамьи новую посудину, столь же большую и увесистую.
— Дурак, — презрительно процедил соглядатай.
Здесь он ошибся. Недооценивать командирскую смекалку отнюдь не следовало.
Расенна сделал два упругих шага, снова метнул амфору.
Критянин опять подставил оба меча, но в этот раз могучие руки этруска послали массивный сосуд вовсе не в грудь и не в голову неприятеля.
Амфора метко и сокрушительно врезалась в Гирровы колени. Даже у закаленных атлетов коленные чашечки не способны безнаказанно выдержать внезапный и резкий удар, направляемый в сторону, противоположную естественному сгибу, наносимый большим, твердым и тяжелым, словно камень, предметом.
Посыпались новые осколки.
— Ах ты, тварь! — зарычал критянин.
Он только непроизвольно охнул, и удержался на ногах, но, разумеется, тотчас утратил прежнюю легкость передвижения.
«А минует немножко времени — почувствует себя по-настоящему скверно, — подумал этруск. — Такие повреждения сказываются чуть погодя...»
— Брось мечи, — произнес капитан спокойным голосом. — Тогда пощажу. Если, разумеется, будешь паинькой...
Тонко рассчитанная насмешка окончательно взбесила царского надсмотрщика. Гирр осторожно двинулся на Расенну, однако осторожность его была вызвана вовсе не боевыми соображениями: ноги болели и с каждой секундой повиновались неохотнее.
Этруск захохотал, перепрыгнул через пьяного ливийца, зорко следя за Гирром. Иди знай, а вдруг метнет меч?
«Эпея бы сюда с парой ножичков! — уже почти спокойно подумал Расенна — Глядишь, и амфорки попусту крушить не довелось бы...» — мысленно прибавил он, поднимая третью.
— Говорили же тебе, олух, — назидательным тоном обратился Расенна к соглядатаю, — битых семь лет втолковывали: на корабле должен быть порядок! А ты, скотина, всю миопарону пустой посудой завалил! Вот и не взыщи... — передразнил он. — А старина Харон от имени всех честных моряков и лодочников еще по темечку веслом поучит, ежели и у него в ладье такое свинство разведешь...
Сделав ложный замах, этруск с удовольствием убедился: Гирр непроизвольно дернулся, намереваясь прикрыть поврежденные колени.
— В последний раз по-доброму предлагаю: брось мечи.
Критянин заскрежетал зубами.
— Воля твоя, — вздохнул Расенна.
Новый ложный замах.
Новая попытка защититься.
Расенна отступил к самому древку надежного кормового весла, заставляя Гирра идти, работать разболевшимися и плохо повинующимися ногами. Что противник и сделал.
То ли не умел он метать мечей, то ли промахнуться не желал, то ли рассчитывал рано или поздно дотянуться до ненавистного капитана острием...
— Прощай, осел, — молвил Расенна, когда противников разделило всего четыре с небольшим локтя.
Отразить летящую амфору на таком расстоянии было невозможно. Уклониться — тоже: этруск целился не в голову, как попытался бы сделать на его месте менее опытный боец, а в грудь. Критянин опрокинулся, и мгновение спустя Расенна обрушился на него беспощадным прыжком.
Громадные ступни пирата окончательно размозжили Гирровы ушибленные, неспособные проворно согнуться и отпрянуть колени.
Гирр заревел и лишился чувств.