Чтение онлайн

В ноябре 2000 года в журнале New Yorker появилась статья Ребекки Мид. Ребекка была одним из первых блогеров и выступала под ником Мэг Хуриан на своем сайте Megnut. Она писала, что всего за полтора года количество «сетевых блогов» выросло с пятидесяти до нескольких тысяч. Такие блоги, как Megnut, за день посещали тысячи человек. Новый Интернет стал социальным («блог состоит преимущественно из ссылок на другие сайты и комментариев к этим ссылкам») и формирующим индивидуальность (читатели Megnut знали, что Мэг хотела бы, чтобы качество рыбных такос в Сан-Франциско улучшилось, что она феминистка и очень близка со своей матерью). Блогосфера была полна взаимного общения, порождавшего эхо и нараставшего с каждым днем. «Основная аудитория блогов – другие блогеры», – писала Мид. Этикет требовал: «Если кто-то сослался на твой блог, ты должен ответить тем же».

После появления блогинга личная жизнь стала публичным достоянием, а социальные стимулы – нравиться, быть на виду – стали экономическими. Механизм сетевой демонстрации превратился в прочную основу карьеры. Хуриан основала Blogger вместе с Эваном Уильямсом, который позже стал одним из создателей Twitter. JenniCam была запущена в 1996 году, когда студентка колледжа Дженнифер Рингли начала выкладывать в сеть фотографии своей комнаты в общежитии, сделанные веб-камерой. В какой-то момент ее сайт посещали четыре миллиона человек в день, причем некоторые даже платили за подписку, чтобы получать фотографии быстрее. Интернет с его потенциально неограниченной аудиторией стал считаться естественным местом для самовыражения. Бойфренд Мэг, блогер Джейсон Коттке в одном из постов задавался вопросом, почему он не записывает свои мысли в личном дневнике. «Мне кажется это странным, – писал он. – Сеть – это место, где ты выражаешь свои мысли, чувства и все такое. А делать это где-то в другом месте кажется абсурдным».

Каждый день с ним соглашалось все больше людей. Призыв к самовыражению превратил интернет-деревню в город, растущий со световой скоростью. Социальные связи, как нервные импульсы, распространялись во всех направлениях. В десять лет я крутилась по кругу, рассматривая другие сайты Angelfire, полные гифок с животными и прочей чепухи. В двенадцать я уже писала пятьсот слов в день в публичном LiveJournal. В пятнадцать я загружала свои фотографии в мини-юбке в MySpace. К двадцати пяти моя работа заключалась в том, чтобы писать посты, которые привлекали бы в идеале сто тысяч читателей. Сегодня мне тридцать, и жизнь моя неразрывно связана с Интернетом и его лабиринтами непрерывных навязанных связей. Я живу в этом яростном, энергичном, немыслимом аду.

Развитие социального Интернета можно сравнить с переходом от Web 1.0 к Web 2.0. Процесс шел медленно, а потом произошел резкий перелом. Пик, полагаю, пришелся на 2012 год. Люди потеряли интерес к Интернету, который начал превращаться в набор новых трюизмов. Facebook стал скучным, тривиальным, вымученным. Instagram был получше, но вскоре все поняли его основную функцию – круглосуточный цирк счастья, популярности и успеха. Twitter, несмотря на все обещания, стал местом жалоб на авиакомпании и ругани по поводу статей, которые и были написаны для того, чтобы все ругались. Мечты о лучшем, подлинном и настоящем Интернете таяли на глазах. Раньше мы были свободны выходить в сеть, теперь же оказались прикованными к ней, и это напрягает. Платформы, которые обещали связь и общение, способствовали массовому отчуждению. Свобода, обещанная Интернетом, начала казаться чем-то таким, основной потенциал чего лежит в неправомерном использовании.

И хотя мы начали злиться на Интернет и видеть его недостатки, мираж лучшего сетевого «я» продолжал манить нас. Как среда, Интернет определяется встроенным стимулом активности. В реальной жизни можно проходить мимо и быть видимым для окружающих. Но в Интернете невозможно просто проходить и быть видимым – чтобы тебя видели, нужно действовать. Нужно общаться, чтобы присутствие в Интернете было заметным. А поскольку центральные платформы Интернета построены вокруг личных профилей, может показаться (сначала на механическом уровне, а потом на уровне закодированного инстинкта), что главная цель такого общения – это продемонстрировать себя в лучшем виде. Сетевые механизмы вознаграждения начинают замещать механизмы внесетевые, а потом полностью их вытесняют. Вот почему в Instagram все стараются выглядеть крутыми и постоянно путешествующими. Вот почему в Facebook все такие щеголеватые и торжествующие. Вот почему в Twitter правильное политическое высказывание многим кажется настоящим социальным благом.

Все это часто называют «демонстрацией добродетели» – этот термин чаще используют консерваторы, критикующие левых. Но демонстрация добродетели – это двухпартийное, даже аполитичное действие. Twitter забит драматическими признаниями в верности Второй поправке, которые можно рассматривать как демонстрацию добродетели. И то же можно сказать о размещении номера горячей линии помощи самоубийцам – многие размещают этот номер после смерти кого-то из знаменитостей. Мало кто не подвержен такому влиянию, поскольку оно соответствует нашему стремлению к политической цельности. Размещение фотографий с демонстрации протеста против разделения семей мигрантов (что я сделала, когда писала этот очерк) – это действие, имеющее микроскопическое значение, выражение верности определенному принципу и, конечно же, попытка продемонстрировать, какой я хороший человек.

В экстремальном проявлении демонстрация добродетели ведет людей с левыми взглядами к совершенно безумным поступкам. Легендарный случай произошел в июне 2016 года, когда на курорте Диснея погиб двухлетний мальчик. Он играл в лагуне, где купание было запрещено, и на него напал аллигатор. Женщина, имевшая десять тысяч фолловеров в Twitter, где публиковала посты о социальной справедливости, не упустила возможности разместить такой твит: «Меня так задолбали разговоры о превосходстве белых, что мне даже не жаль двухлетнего малыша, которого сожрал аллигатор из-за того, что его папочка не удосужился обратить внимание на запреты». (После этого женщина подверглась осуждению со стороны многих, кто решил продемонстрировать собственное моральное превосходство над ней, – признаюсь, я поступила так же.) Аналогичный твит вызвал всеобщее волнение в начале 2018 года, когда в сети распространилась очень милая история: крупная морская птица по имени Найджел умерла рядом с бетонной фигурой птицы, за которой ухаживала долгие годы. Разъяренная дама написала в Twitter: «Даже бетонные птицы не ответили на твою любовь, Найджел!» А в Facebook она же написала длинный пост о том, что ухаживание Найджела за фальшивой птицей воплощает в себе… культуру изнасилования. «Я могу рассказать о нетрагической смерти баклана Найджела с феминистской точки зрения, если кто-нибудь захочет мне заплатить», – добавила она под оригинальным твитом, который собрал более тысячи лайков. Эти ненормальные действия и их пугающая связь с онлайн-монетизацией – типичные примеры того, что наш мир, цифровой и полностью поглощенный капитализмом, делает размышление о морали очень простым, а вот по-настоящему высокоморальную жизнь – очень трудной. Никто не использовал бы новость о погибшем ребенке для рассуждения о превосходстве белого человека, если бы размышления о праведности не привлекали гораздо больше общественного внимания, чем условия, способствующие реальной праведности.

В правой части спектра сетевое утверждение политической идентичности принимает еще более экстремальные формы. В 2017 году молодежная консервативная группа в социальных сетях «Поворотная точка США» (Turning Point USA) выступила с протестом в Государственном университете Кент. Один из студентов надел подгузник, чтобы продемонстрировать, что «безопасные места предназначаются для младенцев». (Эта тенденция распространилась, хотя не так, как рассчитывали организаторы: протест был высмеян со всех сторон, один из пользователей Twitter поместил на фотографию студента в подгузнике логотип порносайта Brazzers, и координатору группы в кампусе Кент пришлось уволиться.) Еще более ярко это явление проявилось в 2014 году, когда началась кампания, ставшая образцом для всех последующих политических интернет-действий правого толка. Тогда большая группа молодых женоненавистников собралась на мероприятии, получившем название «Геймергейт».

В то время стало известно, что женщина, создатель компьютерных игр, вступила в интимную связь с журналистом, чтобы обеспечить своим играм положительную оценку в прессе. На нее и еще ряд феминисток, писавших о компьютерных играх, обрушился вал угроз. Женщин обещали изнасиловать, убить. Они подверглись настоящим домогательствам, маскировавшимся под право на свободу речи и защиту «этических принципов в журналистике, связанной с компьютерными играми». Сторонники «Геймергейта» (а по некоторым оценкам их количество приближалось к десяти тысячам) отрицали деструктивность своего поведения, притворяясь, что их действия направлены на защиту благородных идеалов. Компания-создатель Deadspin, Gawker Media, стала объектом травли, отчасти из-за открытого презрения по отношению к сторонникам «Геймергейта»: после того как рекламный отдел компании ввязался в конфликт, Gawker Media потеряла огромные прибыли.

В 2016 году аналогичный конфликт получил название «Пиццагейт», когда несколько разъяренных пользователей Интернета решили, что в рекламе пиццерии, связанной с предвыборной кампанией Хилари Клинтон, содержится закодированное сообщение о детском сексуальном рабстве. Распространившись в Интернете, эта теория привела к нападкам на вашингтонскую пиццерию Comet Ping Pong и всех, имевших к ней отношение. Все это делалось во имя борьбы с педофилией. В конце концов, в пиццерию пришел вооруженный мужчина и открыл стрельбу. (Позже та же группа выступила в защиту Роя Мура. Мур баллотировался в Сенат от Республиканской партии, но был обвинен в сексуальном домогательстве к несовершеннолетним.)

Проспавшим такой успех левым оставалось только мечтать о подобной способности использовать чувство праведности в собственных интересах. Даже воинственное антифашистское движение, получившее название «антифа», поникло под влиянием либеральных центристов, несмотря на то что своими корнями оно уходило в давнюю европейскую традицию сопротивления нацизму, а не в созвездие радикально-параноидальных лент и каналов YouTube. Взгляды сторонников «Геймергейта» и «Пиццагейта» ярко проявились на выборах 2016 года – это событие окончательно убедило всех, что Всемирная сеть теперь определяет, а не просто отражает все худшее во внесетевой жизни.