Чтение онлайн

Масс-медиа всегда определяли политические и культурные взгляды. Эпоха Буша неразрывно связана с промахами новостных программ. Все административные достижения эпохи Обамы ушли в тень, а их вытеснило сетевое преувеличение личностных качеств. Приход к власти Трампа неотделим от существования социальных сетей, которые постоянно возбуждают своих пользователей, чтобы и дальше получать деньги. Но недавно я задумалась, как все может быть настолько безнадежно плохо и почему мы продолжаем в это играть. Почему огромное количество людей проводит значительную часть своего свободного времени в столь открыто мучительной среде? Как Интернет стал настолько дурным, ограниченным, неизбежно личным и политически определяющим? И почему все эти вопросы звучат настолько одинаково?

Признаюсь: я не уверена, что мои поиски продуктивны. Интернет каждый день напоминает нам, что нет смысла задумываться над проблемами, которые ты не можешь решить. Еще важнее: Интернет уже таков, каков он есть. Он уже стал центром современной жизни. Он уже изменил мозг пользователей, вернув их в состояние примитивного гиперсознания и отвлечения, перегружая чувственной информацией, что не было возможным еще совсем недавно. Он уже создал экосистему, основанную на эксплуатации внимания и монетизации личности. Даже если вы будете полностью избегать Интернета (а так делает мой партнер, он вообще представления не имеет о том, что там происходит), то все равно окажетесь в мире, созданном Интернетом. А в этом мире личность стала последним природным ресурсом капитализма. И правила и условия этого мира определяются централизованными платформами, которые сознательно сформированы так, что регулирование и контроль в них почти невозможны.

Кроме того, Интернет в значительной степени связан с радостями жизни. Это наши друзья, семья, сообщества, а порой, если повезет, и работа. Он удовлетворяет нашу потребность сохранить все, что нам дорого, от разложения и утраты. Я задумалась над пятью взаимосвязанными проблемами: во-первых, как Интернет раздувает наше ощущение идентичности; во-вторых, как подталкивает нас к преувеличению ценности собственного мнения; в-третьих, как усиливает ощущение противодействия; в-четвертых, как обесценивает понимание солидарности; и наконец, как разрушает ощущение масштаба.

В 1959 году социолог Ирвинг Гофман сформулировал теорию идентичности, в центре которой лежала драматургия ролей. В книге «Представление себя другим в повседневной жизни» Гофман писал, что в каждом взаимодействии человек должен играть определенную роль, создавать впечатление для аудитории. Это представление может быть рассчитанным – так, например, для собеседования о приеме на работу человек тщательно продумывает и заранее репетирует каждый ответ. Представление может быть бессознательным – если человек побывал на многих собеседованиях, он естественным образом ведет себя так, как от него ожидают. Представление может быть автоматическим – человек непроизвольно создает правильное впечатление, потому что относится к высшему среднему классу, белый и имеет диплом МВА. Человек может быть полностью захвачен собственным представлением: он может по-настоящему верить, что главный его недостаток – это «перфекционизм». А порой люди знают, что просто притворяются. Но, как бы то ни было, мы все играем свои роли. Даже если мы перестанем пытаться играть, у нас все равно останется аудитория и все наши действия по-прежнему будут производить впечатление. «Конечно, весь мир – не театр, но очень трудно определить, в чем он театром не является», – писал Гофман.

Передача идентичности требует определенного самообмана. Чтобы играть убедительно, актер должен скрывать «неприятные факты, которые ему пришлось узнать в процессе представления; если говорить в терминах повседневной жизни, будет нечто такое, что он знает или знал, но чего не сможет сказать себе самому». На собеседовании, к примеру, человек старается не думать о том, что его главный недостаток – пьянство на рабочем месте. Подруга, которую вы пригласили пообедать, чтобы поделиться своими романтическими страданиями, будет притворяться, что ей очень интересно и вовсе не хочется отправиться домой, лечь в постель и почитать хороший роман. Для такого избирательного утаивания нет нужды в физическом присутствии слушателей: женщина, оставшаяся в выходные дома одна, будет драить ванную и смотреть документальные фильмы о природе, хотя предпочла бы послать все к черту, купить выпивки и устроить настоящую оргию. Люди часто позируют перед зеркалом, оставаясь наедине с собой, чтобы убедиться в собственной привлекательности. «Истинное убеждение, что рядом присутствует невидимая аудитория, – пишет Гофман, – оказывает на людей сильное влияние».

Вне сети этот процесс сопровождается разного рода послаблениями. Аудитория меняется – представление на собеседовании о приеме на работу отличается от представления в ресторане на дне рождения друга, а там вы ведете себя совсем не так, как с партнером дома. Дома вам кажется, что вы перестаете играть. В драматургической схеме Гофмана вам кажется, что вы ушли за кулисы, где можно расслабиться в компании товарищей по труппе, которые играли вместе с вами. Вспомните коллег в баре после успешной сделки или невесту и жениха в гостиничном номере после свадебного банкета: все продолжают играть, но они чувствуют себя расслабленными и спокойными наедине друг с другом. В идеале внешняя аудитория верит представлению. Гости на свадьбе считают, что только что увидели безукоризненную пару новобрачных, а потенциальные инвесторы убеждены, что им встретился настоящий гений, который сделает всех очень богатыми. «Но это впечатление – это “я” – есть продукт случившейся сцены, а не ее причина», – пишет Гофман. «Я» – это не нечто фиксированное и органическое. Это драматический эффект, произошедший в ходе представления. И в этот эффект можно верить или не верить – по желанию.

В сети (если вы поддались на такие условия) система метастазирует и ведет к катастрофе. Представление себя в повседневном Интернете все еще соответствует драматургической метафоре Гофмана: здесь есть сцена, есть аудитория. Но Интернет добавляет массу других, кошмарных метафорических структур: зеркало, эхо, паноптикум. Мы движемся в Интернете, и наши личные данные отслеживаются, фиксируются и перепродаются разными корпорациями. Мы попадаем в режим невольной технологической слежки, которая бессознательно снижает наше сопротивление практике добровольного самоотслеживания в социальных сетях. Если мы только подумаем о какой-то покупке, она будет преследовать нас повсюду. Мы можем (и часто делаем так) ограничить свою сетевую активность сайтами, подкрепляющими наше чувство идентичности. Каждый старается читать то, что написано для таких же, как он. В социальных сетях все, что мы видим, связано с нашим сознательным выбором и алгоритмически направляемыми предпочтениями. Все новости, культурное и межличностное взаимодействие фильтруются через базу профиля. Повседневное безумие, поддерживаемое Интернетом, это безумие такой архитектуры, которая ставит личную идентичность в центр вселенной. Словно мы оказались где-то над всем миром и получили бинокль, в котором все кажется нашим собственным отражением. Через социальные сети многие люди начинают воспринимать всю новую информацию как прямой комментарий к собственной личности.

Такая система сохраняется, потому что она прибыльна. Как пишет в книге «Торговцы вниманием» Тим Ву, коммерция медленно пронизывает человеческое существование – в XIX веке она пробралась на улицы городов в виде плакатов и афиш, в XX веке проникла в дома через радио и телевидение. В XXI веке, который кажется финальным этапом, подступила к нашей личности и отношениям. Мы приносим миллиарды долларов социальным сетям своим желанием (и последующими нарастающими экономическими и культурными требованиями) копировать в Интернете самих себя, какими мы себя представляем и какими хотим быть.

Под грузом этой коммерческой значимости индивидуальность гнется и коробится. В физическом пространстве у каждого представления есть ограниченная аудитория и временные рамки. В сети ваша аудитория может гипотетически расширяться вечно, а представление никогда не заканчивается. (Вы можете бесконечно проходить собеседование о приеме на работу.) В реальной жизни успех или неудача каждого личного представления часто принимает форму конкретного физического действия – вас приглашают на обед, вы теряете дружбу или получаете работу. В сети представление происходит в бесконечном мире чувств через сплошную череду сердечек, лайков и смайликов, которые накапливаются в привязке к вашему имени. Хуже того, здесь нет кулис. Если в реальной жизни аудитория уходит и сменяется, сетевая аудитория не уходит никогда. Ваши мемы и селфи с одноклассниками могут соседствовать с администрацией Трампа – так произошло с детьми из Паркленда [1] . Некоторые из них стали настолько знаменитыми, что им никогда больше не покинуть сцены. Человек, заигрывавший с белыми супрематистами в Twitter, может получить работу в New York Times и тут же потерять ее, как произошло в 2018 году с журналисткой Куинн Нортон. (Или, как это случилось с Сарой Чон – человек, посмеивавшийся над превосходством белых, стал настоящим сторонником «Геймергейта», за несколько месяцев до этого получив работу в Times.) Люди, ведущие публичные интернет-профили, строят собственную идентичность, за которой одновременно следят мама, начальник, потенциальные начальники, одиннадцатилетний племянник, бывший и будущий сексуальные партнеры, родственники со своими политическими взглядами и посторонние, заглянувшие на страничку по какой бы то ни было причине. Идентичность, по Гофману, это серия заявлений и обещаний. В Интернете функциональным человеком становится тот, кто может постоянно обещать бесконечно нарастающей аудитории все что угодно.

Такие инциденты, как с «Геймергейтом», отчасти являются реакцией на чрезмерную открытость. Развитие троллинга с его этикой неуважения и анонимности оказалось столь стремительным, потому что Интернет настаивает на постоянном поиске одобрения. В частности, женоненавистнический троллинг отражает то, как женщины, по словам Джона Бергера [2] , всегда нуждавшиеся во внешнем подтверждении собственной идентичности, ориентируются в этих сетевых условиях. Это самопроверка, которой я научилась еще девочкой и продолжала учиться, став женщиной. Этот процесс помог мне капитализировать пребывание в Интернете. Мой единственный опыт говорил, что личная привлекательность чрезвычайно важна, а самодемонстрация просто необходима. Эта печальная, но очень распространенная парадигма была усвоена сначала женщинами, а теперь и всем Интернетом. Именно она вызывает такой гнев и проклятия со стороны троллей. Они дестабилизировали Интернет, построенный на прозрачности и симпатии. Они тянут нас назад к хаосу и неизвестности.

Конечно, есть гораздо лучшие способы спора с гипердемонстрацией себя, чем троллинг. Как в 2011 году, говоря о психоанализе, в интервью журналу GQ сказал Вернер Херцог [3] : «Нам нужны собственные темные углы и необъяснимость. Так нежилой становится комната, если осветить все ее темные углы, пространство под столом и повсюду – в ней жить становится невозможно».

Впервые я получила деньги за опубликованный материал в 2013 году, в конце эры блогов. Попытка зарабатывать писательством в Интернете на постоянной основе дала мне определенную мотивацию сохранять активность в социальных сетях, превратив мою жизнь, профессиональную и личную – касалось ли это политических убеждений или фото с собаками, – в постоянно обновляемую ленту, которую мог видеть кто угодно. Порой я ощущала ту же неловкость, что охватывала меня, когда я была чирлидером и училась убедительно имитировать счастье на футбольных матчах – ощущение притворства, словно все вокруг весело, нормально и достойно, в надежде на то, что все таким и станет. Попытка писать в Интернете – это оперирование набором предположений, которые сомнительны, даже когда ограничены одним лишь автором, и сомнительны еще более, когда превращаются в категорический императив для всех в сети: предположение, что речь оказывает влияние и тем самым подобна действию; предположение, что постоянно писать о своих мыслях – это нормально, полезно или даже идеально.