Чтение онлайн

– Я бы сама сумела выразить свое негодование, – возразила она, – если бы это было нужно. Не беспокойся об этом.

Виновник их спора тем временем уселся и громко рассмеялся, похлопывая ладонями по коленям.

– Ты не имеешь права, – продолжила миссис Кленнэм, упорно глядя на Бландуа, хотя обращалась к сыну, – осуждать джентльмена (тем более иностранца) за то, что его манеры тебе не нравятся или его поведение не согласуется с твоими правилами. Возможно, что джентльмен на том же самом основании осудит тебя.

– Надеюсь, – сказал Артур.

– Этот джентльмен, – продолжила миссис Кленнэм, – уже являлся к нам с рекомендательным письмом от весьма почтенных и уважаемых нами лиц. Мне совершенно неизвестна цель настоящего посещения этого джентльмена. Я не имею о ней никакого понятия и решительно не могу представить себе, в чем она заключается, – ее характерная морщинка на лбу стала еще резче, когда она с особенным ударением и весом произнесла эти слова, – но этот джентльмен объяснит цель своего посещения мне и Флинтуинчу, и я не сомневаюсь, что она окажется в связи с обычными делами нашего дома, заниматься которыми наша обязанность и наше удовольствие. У него не может быть другой цели, кроме деловой.

– Это мы увидим, сударыня, – произнес деловой человек.

– Увидим, – подтвердила она. – Этот джентльмен знаком с Флинтуинчем, и когда этот джентльмен был в последний раз в Лондоне, мне говорили, я помню, что он и Флинтуинч долго и дружески беседовали. Я мало знаю о том, что происходит за пределами этой комнаты, и мирская суета не интересует меня, но помню, что слышала об этом.

– Именно, сударыня. Совершенно верно. – Он снова засмеялся и стал насвистывать мотив песенки, которую напевал на крыльце.

– Итак, Артур, – сказала миссис Кленнэм, – этот джентльмен является сюда в качестве знакомого, и очень жаль, что ты так безрассудно считаешь себя оскорбленным. Весьма сожалею об этом. Заявляю о своем сожалении этому джентльмену. Ты, я знаю, не скажешь этого; итак, я заявляю от имени своего и Флинтуинча, потому что дело этого джентльмена относится только к нам обоим.

В эту минуту в наружной двери щелкнул ключ, и слышно было, как она отворилась. Вскоре затем явился мистер Флинтуинч, и при его появлении посетитель, с хохотом вскочив и стиснув его в своих объятиях, воскликнул:

– Как дела, мой любезный друг? Как делишки, Флинтуинчик? Процветают? Тем лучше, тем лучше! Да какой у вас чудесный вид! Помолодел, похорошел – совсем бутончик! Ах, шалунишка! Молодец, молодец!

Осыпая мистера Флинтуинча этими комплиментами, он тряс его за плечи до того, что судорожные движения этого джентльмена стали походить на подергивание волчка, готового остановиться.

– Я предчувствовал в последнее время, что мы сойдемся еще ближе, еще короче. А вы, Флинтуинч? Явилось наконец у вас это предчувствие?

– Нет, сэр, – возразил мистер Флинтуинч. – Ни малейшего. Не лучше ли, однако, вам сесть? Вы, верно, угощались сегодня портвейном, сэр?

– Ах, шутник! Ах, поросеночек! – воскликнул гость. – Ха-ха-ха-ха! – И, отбросив мистера Флинтуинча в виде заключительной любезности, он уселся по-прежнему.

Изумление, подозрение, негодование и стыд сковали язык Артуру. Мистер Флинтуинч, отлетевший шага на два или на три, оправился и вернулся на прежнее место, ничуть не утратив своего хладнокровия, только дышал тяжело и пристально смотрел на Кленнэма. В остальном его деревянная фигура ничуть не изменилась, только узел галстука, приходившийся обыкновенно под ухом, теперь оказался на затылке, напоминал косичку парика, придавая мистеру Флинтуинчу почти придворный вид.

Как миссис Кленнэм не сводила глаз с Бландуа (на которого они действовали, как действует пристальный человеческий взгляд на собаку), так Иеремия не сводил глаз с Артура. Казалось, они молча разделили между собой наблюдение. В течение последовавшей паузы Иеремия скреб себе подбородок, впиваясь глазами в Артура, как будто хотел вывинтить из него все мысли.

Подождав немного, посетитель, которого, по-видимому, раздражало молчание, встал и нетерпеливо повернулся спиной к священному огню, столько лет пылавшему в этой комнате. Тогда миссис Кленнэм сказала, впервые пошевелив рукой и сделав легкий прощальный жест:

– Пожалуйста, оставь нас, Артур, нам нужно переговорить о деле.

– Матушка, я повинуюсь вам очень неохотно.

– Охотно или неохотно, – возразила она, – это все равно. Пожалуйста, оставь нас. Зайди в другое время, если сочтешь обязанностью проскучать здесь полчаса. Покойной ночи.

Она протянула ему свои пальцы, чтобы он мог прикоснуться к ним по обыкновению, и, наклонившись над креслом, он дотронулся губами до ее щеки. Ему показалось, что кожа ее холоднее, чем обыкновенно. Следуя за направлением ее глаз, он взглянул на Бландуа, который презрительно щелкнул пальцами.

– Я оставляю вашего делового знакомого в комнате моей матери, Флинтуинч, – сказал Кленнэм, – с большим удивлением и неохотой.

Знакомый, о котором шла речь, снова щелкнул пальцами.

– Покойной ночи, матушка.

– Покойной ночи.

– Был у меня один приятель, дружище Флинтуинч, – сказал Бландуа, продолжая греться у камина и так явно предназначая свои слова для Кленнэма, что тот приостановился у двери, – который наслышался так много дурного об этом городе и его обычаях, что ни за какие коврижки не согласился бы остаться – даже в таком почтенном доме, как этот, – наедине с двумя особами, которым было бы выгодно от него избавиться, если бы не знал, что они физически слабее его. Какой трус, Флинтуинч! А?

– Последний трус, сэр.

– Согласен, последний трус! Но все-таки он не остался бы с ними, Флинтуинч, если бы не знал, что они и хотели бы заткнуть ему глотку, да не могут. Он не выпил бы стакана воды – даже в таком почтенном доме, как этот, Флинтуинчик, – пока кто-нибудь из хозяев не отпил бы и не проглотил этой воды.

Считая бесполезным отвечать – да и вряд ли бы он мог ответить, так как задыхался от бешенства, – Артур только посмотрел на гостя и вышел из комнаты. Гость на прощание снова щелкнул пальцами и улыбнулся зловещей отвратительной улыбкой, причем нос его опустился над усами, а усы поднялись под носом.

– Ради бога, Эффри, что тут у вас творится? – шепотом спросил Артур, когда она отворила ему дверь в темной передней и он ощупью выбрался наружу по отблеску ночного неба.

У нее самой был довольно зловещий вид, когда она стояла в темноте, закинув на голову передник, и говорила из-под него тихим глухим голосом:

– Не спрашивайте меня ни о чем, Артур. Я все время как во сне. Уходите!

Он ушел, и она затворила за ним дверь. Он посмотрел на окна в комнате матери, и тусклый свет, пробивавшийся сквозь желтые шторы, казалось, повторял ответ Эффри: «Не спрашивайте меня ни о чем! Уходите!»