Чтение онлайн

Кленнэм, удрученный самыми разнообразными заботами, был в толпе этих жертв. Выручив наиболее беспомощных соотечественников из критического положения, он, наконец, пошел своим путем один – или почти один, – так как какой-то туземный джентльмен в пальто, сшитом, по-видимому, из одной грязи, и в фуражке из того же материала, гнался за ним, неумолчно взывая: «Эй, па-а-слушьте, господин! Па-а-слушьте! Лучший отель!»

В конце концов, однако, этот гостеприимный субъект отстал, и Кленнэм продолжал свой путь без всякой помехи. После шума и суматохи на пароходе и на набережной город казался очень тихим, и его безлюдье было приятно в силу этого контраста. Кленнэму попадались новые группы соотечественников, которые все имели какой-то странный вид, точно едва распустившиеся, но уже увядшие и превратившиеся в простую сорную траву цветы. Кроме того, у всех был такой вид, словно они изо дня в день топтались на одном месте, так что ему невольно вспомнилась Маршалси. Впрочем, он не обратил на них особого внимания, разыскивая улицу и номер, которые ему были нужны.

– Так уверял Панкс, – пробормотал он, остановившись перед домом мрачного вида. – Я думаю, что его сведения точны и что открытие, сделанное им среди старых бумаг мистера Кесби, неоспоримо, но если бы не это, я бы никак не подумал, что она живет здесь.

Дом был глухой, в глухом углу, с глухой стеной на улицу, с глухой калиткой, с висячим звонком, глухо дребезжавшим, когда его дергали, и с молотком, глухие удары которого, казалось, не проникали за ветхую дверь. Как бы то ни было, калитка распахнулась с глухим звуком и пропустила его в полутемный дворик, упиравшийся тоже в глухую стену и украшенный засохшими кустиками, заглохшим фонтаном в гроте и свалившейся статуей.

Подъезд находился с левой стороны дома и был украшен – так же, как калитка, – двумя объявлениями на французском и английском языках о меблированных комнатах. Веселая плотная крестьянка в пестрой юбке, чулках и белом чепчике появилась в темном проходе и сказала, сверкнув белыми зубами:

– Послушайте, господин, вам кого?

Кленнэм ответил по-французски, что ему нужно видеть английскую леди.

– Войдите, пожалуйста, наверх, – предложила крестьянка на том же языке.

Он последовал за ней по темной лестнице в приемную первого этажа. Отсюда открывался вид на унылый дворик, на засохшие кустики, на заглохший фонтан и на пьедестал свалившейся статуи.

– Доложите: господин Бландуа, – сказал Кленнэм.

– Очень хорошо, сударь.

Женщина ушла, оставив его одного. Он оглядел комнату, которая не отличалась от обычного типа комнат в подобных домах. Холодная, угрюмая, темная, со скользким вощеным полом, недостаточно обширная для катания на коньках и не пригодная ни для какого другого занятия; окна с красными и белыми занавесками, узенькая соломенная дорожка, маленький круглый стол с целой коллекцией ножек, неуклюжие стулья с плетеными сиденьями, два больших кресла, обитых красным бархатом, в которых можно было расположиться с достаточным неудобством, письменный стол, каминное зеркало из нескольких кусков, делавшее вид, будто состоит из одного, две пестрые вазы с искусственными цветами, а между ними греческий воин со шлемом в руке, приносящий часы в жертву гению Франции.

После непродолжительного ожидания дверь соседней комнаты отворилась, и в приемную вышла леди. Она очень удивилась при виде Кленнэма и обвела взглядом комнату, по-видимому, отыскивая кого-то другого.

– Простите, мисс Уэд, я один.

– Мне назвали не вашу фамилию.

– Да, я знаю. Извините меня. Мне известно по опыту, что моя фамилия вряд ли внушила бы вам желание принять меня, и потому я позволил себе назваться именем человека, которого разыскиваю.

– Скажите, пожалуйста, – возразила она, приглашая его сесть таким холодным жестом, что он остался на ногах, – какое имя вы назвали?

– Бландуа.

– Бландуа?

– Вам оно знакомо?

– Странно, – сказала она, нахмурившись, – что вы продолжаете относиться с таким непрошеным участием ко мне и моим знакомым, ко мне и моим делам, мистер Кленнэм. Не понимаю, чего вы добиваетесь?

– Виноват, вам знакомо это имя?

– Какое вам дело до этого имени? Какое мне дело до этого имени? Какое вам дело до того, знакомо ли мне имя или незнакомо? Я знаю много имен, я забыла много имен. Может быть, я знаю и это, может быть – знала и забыла, может быть – никогда не знала. Решительно не вижу причины спрашивать себя об этом или подвергаться допросу по этому поводу.

– Если позволите, – сказал Кленнэм, – я объясню вам причину, побуждающую меня к такой назойливости. Я согласен, что это назойливость, и искренно прошу у вас извинения, но у меня чисто личные побуждения. Я отнюдь не желаю вмешиваться в ваши дела.

– Хорошо, сэр, – ответила она, снова приглашая его садиться менее высокомерным жестом, чем раньше. Видя, что она уселась сама, он последовал ее примеру. – Я рада и тому, что вы не заводите речь о какой-нибудь новой рабыне какого-нибудь из ваших друзей, которая лишена права свободного выбора и которую я сманила. Говорите, я готова слушать.

– Во-первых, для удостоверения личности человека, о котором мы говорим, – начал Кленнэм, – позвольте мне заметить, что это то самое лицо, с которым вы встретились в Лондоне несколько времени тому назад, – встретились, если помните, на набережной в Адельфи.

– Вы, однако, вмешиваетесь в мои дела с самым непостижимым упорством, – возразила она, бросив на него недовольный взгляд. – Как вы узнали это?

– Прошу вас не приписывать мне ничего дурного. Совершенно случайно.

– А именно?

– Вас видели с этим господином на улице.

– Вы сами видели или кто-нибудь другой?

– Я сам видел.

– Правда, это было на улице, – сказала она не так сердито. – Пятьдесят человек могли это видеть. Это ничего не значит.

– Я и не придаю значения этому обстоятельству и упомянул о нем только для объяснения своего визита и просьбы, с которой я намерен к вам обратиться.

– О, у вас есть просьба! То-то мне показалось, – ее красивое лицо искривилось насмешкой, – что ваши манеры сделались как будто мягче, мистер Кленнэм.

Он ничего не возразил, ограничившись легким отрицательным жестом, и перешел к исчезновению Бландуа. Возможно, она слышала об этом исчезновении? Нет. Хотя он считал это возможным, она ничего не слыхала. Пусть он взглянет кругом (прибавила она) и спросит себя, можно ли думать, что известия из внешнего мира достигают ушей женщины, которая заперлась здесь наедине с собственным сердцем. Высказав это тоном, который убедил его в ее искренности, она спросила, что он подразумевает под исчезновением. Он рассказал подробно об обстоятельствах дела, прибавив, что ему хочется разъяснить эту загадку и уничтожить темные подозрения, нависшие над домом его матери. Она выслушала его с очевидным удивлением и, по-видимому, заинтересовалась происшествием, но все-таки старалась скрыть это, не изменяя своей сдержанной, гордой, замкнутой манере. Когда он окончил свой рассказ, она заметила:

– Вы еще не сообщили мне, сэр, какое мне дело до всего этого и в чем заключается ваша просьба. Потрудитесь объяснить.

– Я полагаю, – сказал Кленнэм, упорствуя в своей попытке смягчить ее гнев, – что, находясь в отношениях (кажется, могу даже сказать: в близких отношениях) с этим человеком…

– Вы, разумеется, можете говорить что вам вздумается, – заметила она, – но я не ручаюсь за верность ваших или чьих бы то ни было предположений, мистер Кленнэм.

– Находясь, во всяком случае, в личных отношениях с ним, – продолжил Кленнэм, изменяя форму своего заявления в надежде сделать его более приемлемым, – вы можете сообщить мне что-нибудь о его прошлом, о его стремлениях и привычках, постоянном месте жительства. Можете дать хоть какие-нибудь указания, с помощью которых я отыщу его или узнаю, что с ним сталось. Вот моя просьба, и я обращаюсь к вам в крайне тяжелом душевном состоянии, к которому, надеюсь, вы не отнесетесь безучастно. Если вы найдете необходимым поставить мне какие-нибудь условия, я заранее принимаю их.