Чтение онлайн

В гипотезе русской власти есть еще одно очень важное положение. Фурсов отмечает следующую долговременную тенденцию: увеличение численности господствующей группы (функционального органа) в каждой новой исторической структуре русской власти сопровождается истончением слоя собственности, принадлежащего этой группе. Проще говоря, дворян больше, чем бояр, а чиновников больше дворян, при этом у дворян (в среднем) собственности меньше, чем у бояр, а у чиновников ее еще меньше. Логическим завершением этой тенденции стала большевистская революция, полностью освободившая новый правящий класс от какой-либо собственности.

Вкратце (и, надеюсь, корректно) изложив гипотезу русской власти, я должен отметить, что она составляет лишь часть, хотя, вероятно, центральную, концептуальный стержень размышлений Фурсова об отечественной истории в связи с (и в контексте) мировой. Совокупность опубликованных им текстов составляет беспрецедентный для отечественной историографии нарратив, характеризующийся небывалым хронологическим и географическим охватом, масштабностью замысла и глубиной поставленных вопросов, теоретической дерзостью и грандиозностью концептуализации, интеллектуальной оригинальностью, понятийной и терминологической новизной (на мой вкус, чаще всего излишней и теоретически не оправданной). И этот впечатляющий оригинальностью и масштабом нарратив, безусловно, находится в рамках науки, а не относится к паранаучным штудиям. Такая оговорка необходима, поскольку в современной России масштабностью обобщений и грандиозностью объяснительных схем характеризуется именно паранаука.

Находясь под обаянием энергичного и размашистого стиля Фурсова, всецело разделяя его призывы к пониманию русской истории как самоценной и оригинальной и, соответственно, к выработке самостоятельной теории русской истории, я вместе с тем испытываю нарастающий скепсис в отношении его гипотезы русской власти. Этот скепсис питается не только результатами процедуры верификации/фальсификации (в попперовском смысле слова) гипотезы, но, прежде всего, ее встроенной логико-методологической дефектностью.

К сожалению, Фурсов ушел от научной дефиниции атрибутивных черт русской власти, ограничившись их описанием посредством конкретно-исторических примеров. Однако в отсутствие определения не понятно, что именно таким образом описывается, тем более что на каждый приведенный факт можно привести Монблан фактов противоположного рода. Поясню эту мысль подробнее.

Из утверждения о «примате власти (службы) по отношению к собственности» как базовой черте русской власти логически следует, что атрибутивная черта западного типа власти - примат собственности по отношению к власти. Это – крайне спорное и сомнительное утверждение, имплицитно основывающееся на отождествлении Запада и капитализма, что далеко не одно и то же. Объемы понятий «Запад» и «капитализм» пересекаются, но не совпадают.

Даже признавая историческим вектором эволюции западного общества отделение власти от общества и повышение роли собственности, вряд ли можно утверждать, что в высшей на сегодняшний день стадии этого общества – современном капитализме – достигнут абсолютный и безусловный примат собственности по отношению к власти. На такое признание не отваживались самые вульгарные версии марксистской социологии.

Возможно, Фурсов имел в виду, что собственность в России, начиная с середины XVI в. не была суверенной, автономной? Но и эта интерпретация верна лишь отчасти, хронологически ограниченно. За исключением советской эпохи, которая во многих отношениях была уникальной и беспрецедентной, собственность, в общем, оставалась автономной перед лицом власти в различных фазах русской истории.

Николай I, любивший, по яркой характеристике Льва Толстого, наводить ужас на людей, не смог помешать своему яростному критику Александру Герцену наслаждаться в лондонской эмиграции доходами от российских поместий[219]. Ибо закон и право собственности находились на стороне лондонского диссидента, и против них бессильным оказался даже якобы всемогущий российский самодержец.

Конфискация земель при Иване IV (и других русских монархах) ничем не отличалась от конфискаций имущества политических противников в западных странах. А такого бесцеремонного и массового нарушения обычного права собственности, как сгон десятков и даже сотен тысяч крестьян в Англии в ходе огораживаний XVI-XVIII вв., Россия вообще не знала до большевистской революции и «социалистического преобразования сельского хозяйства». В свою очередь, английские крестьяне вовсе не считали помещичью собственность «священной и неприкосновенной». Да и знаменитый Кодекс Наполеона, закрепивший этот принцип в письменном праве, увидел свет исторически совсем недавно - в 1804 г.

 Перечень фактов и примеров можно продолжать до бесконечности, но уже приведенных достаточно для следующего обобщения: до 1917 г. отношения между властью и собственностью в России типологически не отличались от европейской ситуации и развивались в том же русле – в направлении обособления и автономии власти и собственности, хотя не без некоторых исторических зигзагов и русской специфики. (К слову о русской специфике: знаменитая русская крестьянская перераспределительная община – credo сторонников точки зрения о субстанциально антисобственническом характере русского народа – также не была исторически уникальной.)

Получается, что черта, которую Фурсов относит к differentia specifica русской власти – примат власти по отношению к собственности, во-первых, не была атрибутивной, во-вторых, чисто русской. Поэтому она не может считаться видовым отличием русской власти, а должна рассматриваться как универсальный модус (или, скорее, атрибут) власти вообще, власти как таковой. Это сугубо логическое умозаключение находит исчерпывающее подтверждение во всемирной истории.

В «Большом времени» и всемирном пространстве историческую норму составлял недифференцированный характер отношений власти и собственности; их расщепление, автономизация произошли только в поздней Европе: более выраженно - в Западной Европе и ее вынесенных вовне оплотах - США, Канаде, Австралии, Новой Зеландии, менее выраженно – в России. Можно сказать, что частная собственность – историческое изобретение (или открытие) белой расы и иудеохристианской цивилизации.

Рассмотрим теперь такие атрибуты русской власти, как ее над(вне)законный характер (хотя, как я предупреждал, из контекста гипотезы не очень понятно, атрибут это или модус) и военно-служилый характер правящего сословия.

По части монаршего своеволия и диктата английский Генрих VIII мог дать форы Петру I и Ивану IV, а по части загубленных душ последний изрядно уступал Елизавете I. 3-4 тысячи казненных в России (по подсчетам Скрынникова) vs. 89 тысяч в Англии[220] – «дистанция огромного размера»! По, так сказать, «гуманитарному» (точнее, антигуманитарному) измерению к русской власти скорее надо отнести английскую королеву, чем русского царя. Но только русский Грозный царь почему-то вошел в историю символом беззаконной жестокости, а английская «пошлая девица» имеет репутацию одного из величайших английских монархов.

Вообще правление Ивана Грозного и Петра I типологически вписывается в процесс становления абсолютизма в Европе XVI-XVIII вв.: постепенная монополизация насилия и силового принуждения, концентрация силовой и экономической власти в едином центре, наступление государства на интересы традиционных элит и социальных групп. Даже первая русская Смута, похоже, укладывается в контекст всеобщего сопротивления этому процессу: в середине XVII в. мятежами, восстаниями и революциями была охвачена вся территория Европы, от Португалии до Украины. В своих «пиковых» проявлениях западный абсолютизм вряд ли уступал русскому самодержавию. Что с того, что при Генрихе VIII сохранялся парламент? Его значение было приблизительно таково, как значение Верховного Совета при товарище Сталине.