Чтение онлайн

Разумеется, военная конкуренция и контекстуальные влияния всегда дополняют друг друга – подобно доброму и злому следователю, кнуту и прянику. Тем не менее, влияние Запада на русскую системную революцию рубежа XX и XXI вв. было преимущественно контекстуальным и опосредованным, а не прямым. Запад воздействовал на советское население и элиты как культурный и потребительский образец, как политическая норма, а не как военная и директивная сила. Да и зачем, собственно говоря, ему было вмешиваться, когда мы самоупоенно ломали собственную страну. В этом смысле последняя русская революция столь же глубоко национальна, что и Великая русская революция начала XX в.

Общая логика взаимодействия внутренних и внешних факторов в русских революциях следующая: внешнее влияние тем сильнее, чем плотнее и глубже Россия интегрирована в международный контекст, что в нашем случае тождественно включенности в капиталистическую систему. «Демократическая» Смута пропитана внешними влияниями несравненно сильнее, чем «красная», а та, в свою очередь, сильнее, чем первая русская Смута. Хотя в двух последних случаях международное давление приняло форму открытой вооруженной интервенции, сам факт столь грубого вмешательства указывал на относительно слабую включенность России в международный контекст – контекстуальные влияния просто не работали, да и диапазон их был ограничен.

Советский Союз, отгородившийся «железным занавесом» от Запада и претендовавший на глобальную альтернативу капитализму, был несравненно более современен, а потому - озападнен, чем старорежимная Российская империя и патриархальная Московия. Если в начале XX в. Запад оставался в подлинном смысле слова terra incognita для подавляющего большинства русского населения, то на его исходе он оказался конституирующим Другим «советского народа», ключевым элементом советской идентичности. 

В общем плане возможность решающего контекстуального влияния Запада на Россию была открыта ее интеграцией в мировой капитализм через социализм. Как убедительно показал А.И.Фурсов, социализм был диалектически необходим капитализму: опровергая его социально, идеологически и политически, он в то же время был един с ним субстанциально, составил исключительно важный функциональный элемент капиталистической мир-системы. Возникновение мирового социализма стало завершающим этапом капиталистического освоения мира[263].

Вместе с тем «зима иль русский бог» хранили наше Отечество от массированного внешнего вмешательства в революционные кризисы, ознаменовавшиеся беспрецедентным ослаблением страны. Ведь после революций Россия лежала настолько ослабленной, что, казалось, приходи и бери ее голыми руками… Что такое польская интервенция начала XVII в. в сравнении с английскими планами массированного десанта для занятия торговых коммуникаций поа Волге? (Были, были такие планы!) Или пресловутая интервенция 14 государств против Советской России в 1918-1920 гг., советско-польская война 1920 г. на фоне реальной военной мощи тогдашнего Запада? Впрочем, зачем далеко ходить за историческими примерами, ведь совсем недавно, в 1990-е гг. как вполне реалистическая обсуждалась перспектива ввода войска НАТО для контроля российских ядерных объектов и арсеналов.

В силу простого совпадения или не понятой нами логики истории русские революции совпадали с мировыми (или общеевропейскими) системными кризисами. В то время, когда в России разворачивалась первая Смута, Запад был поражен всеобщим кризисом первой половины XVII в. Не столь важно, определим ли мы его как всеобщее европейское восстание против абсолютизма или/и капиталистическую революцию в форме Тридцатилетней войны (1618-1648 гг.). Главное, что Россия находилась на далекой обочине этих событий, вдали от центрального театра военных действий. Польско-шведская интервенция в Московию, в общем, имела локальный и периферийный характер. В ситуации общеевропейской катастрофы[264] русские могли сосредоточиться на решении внутренних проблем, Россия получила шанс зализать глубокие раны, полученные ею в Смутное время.

Великая Русская революция начала XX в. разорвала отечественный континуум и угрожала основам Запада. Казалось, он восстанет против нее всей своей несравненной мощью, отточенной и мобилизованной в годы I мировой войны. Однако эта же война – кризис поистине общепланетарного масштаба – в решающей степени подорвала способность Запада начать новую войну и втянула его, как победителей, так и побежденных, в воронку собственного революционого кризиса. Оставить большевистскую Россию на произвол судьбы было лучшим средством от революции в собственном доме. Тем более что пугающий мессианизм революционной державы надежно сдерживался ее экономической и социальной разрухой.

Ретроспективно можно сказать, что этот расчет, пусть он даже носил интуитивный и вынужденный характер, оказался верным. Хотя Великая русская революция неузнаваемо изменила Россию и драматически повлияла на мир, она не смогла изменить фундаментальных основ Запада. Более того, в долговременной перспективе большевистская угроза лишь усилила и сплотила его, превратила капитализм в подлинно мировую систему.

Может показаться, что последняя русская революция выбивается из этого типологического ряда наложения и переплетения внутрироссийских и мировых кризисов, что она произошла на фоне беспрецедентного триумфа Запада. И наша страна была избавлена от открытого вмешательства в ее дела не в силу слабости Запада, а потому, что сохранила остатки собственной мощи, прежде всего ядерные клыки.

Отчасти это верно, однако не стоит поддаваться оптической иллюзии: Запад находится в не менее масштабном, драматическом и далеко идущем кризисе, чем павший СССР. Его триумф – не более чем историческое мгновение, которым даже не дано сполна насладиться. Трудно достичь вершины могущества, но невозможно долго находиться на ней, дышать разреженным воздухом мировой гегемонии.

Ошеломленные собственной катастрофой и ослепленные блеском Запада мы не смогли распознать его кризис, прочитать огненные письмена на стене иудео-христианской цивилизации. Действительно, непросто уловить смысл тектонических процессов, особенно когда их развитие носит не обвальный, а постепенный, эволюционный характер. Тем не менее эти процессы зашли уже настолько далеко, что можно с уверенностью утверждать: такого совпадения, наложения и взаимосвязи внутренней, собственно российской и мировой, глобальной бифуркаций, раньше, кажется, не было.

«Вот срок настал, крылами бьет беда…» Задувший из северной Евразии во второй половине 1980-х гг. «ветер перемен» охватил к началу нового тысячелетия весь мир. Крушение Советского Союза и советского «реального социализма» стало ударом судьбы, возвестившим о завершении целой исторической эпохи, содержание которой составило доминирование Запада и возникшей в его лоне социоэкономической системы – капитализма. С точки зрения теории систем, выпадение такого важного функционального элемента капиталистической мир-системы, каким был СССР, в отсутствие его замены аналогичным элементом, означает необратимый кризис системы. Что ж, история безжалостна: нет вечных экономических и политических систем, незыблемых государственных образований; рушились великие цивилизации, бесследно исчезали с лица земли гордые и могучие народы. Горе тем, кто не ощущает ветра перемен! (Горбачев)

Вместе с капитализмом и Западом навсегда уйдет (уже уходит) в прошлое система ценностей и культура Просвещения и Модерна. «…заканчивается не история, а большая, трех-четырехвековая, эпоха Просвещения, так же как и эпоха малая – завершающего, или, лучше сказать, исчерпывающего Просвещения постмодерна»[265].

Рубеж тысячелетий становится рубежом исторических эпох, смена которых превзойдет по своим масштабам, глубине, значению и последствиям падение Рима и наступление «темных веков». Вот что пишет об этом один из крупнейших западных социологов, живой классик Иммануил Валлерстайн: «Мы живем в эпоху перехода от нашей нынешней миросистемы, капиталистической мировой экономики, к другой миросистеме или системам. Мы не знаем, будет ли она хуже или лучше. Мы не узнаем этого, пока она не возникнет, для чего может потребоваться еще полвека. Мы знаем только, что эта эпоха перехода будет очень тяжелой для всех. Она будет тяжелой для сильных мира сего; она будет тяжелой для простых людей. Она будет эпохой конфликтов и усиления беспорядков, и тем, что многие будут считать крахом моральных систем»[266].