Чтение онлайн

Клинок вибрировал, как пойманный в капкан зверь, его лезвие покрылось инеем – знак. Знак того, что рядом ОНИ.

Тень на стене разразилась зловещим хихиканьем, от которого кровь заледенела в жилах.

– Замок? – она изогнулась, принимая форму оскаленной морды. – Нет, мальчик. Я – ключ. Ключ к вратам, что поглотят ваш мир.

Её слова ударили, как молот, и стены башни застонали в ответ, из трещин пополз чёрный дым, складываясь в лица – лица тех, кто когда-то пытался остановить это. И проиграл.

Седой, словно одержимый безумием, бросился вперед, его клыки хищно блеснули в полумраке, напоминая лезвия ножей.

– Ложь! – зарычал он, голос превратившись в скрежет стали. – Она пытается открыть его сама! Изнутри!

Его когти впились в пол, оставляя борозды в камне, а глаза... глаза горели, как у волка, загнанного охотниками.

Я перевел взгляд на разлом, зияющий в стене, словно рана в самой ткани реальности.

Он пульсировал, расширяясь и сужаясь, будто дышал. А в глубине...

В глубине что-то шевелилось.

И смотрело на нас. Готовое вырваться.

Седой зарычал, ощетинив шерсть на загривке подобно стальным иглам:

– Они обманули нас. Это не печать…

Его голос гремел, как подземный гул, а когти впились в камень, высекая искры. В его глазах отражалось нечто большее, чем ярость – узнавание.

Велена вдруг вскрикнула – её нож, направленный в зияющую трещину разлома, расплавился в руках, обратившись в извивающуюся чёрную змею. Чешуя её мерцала, как масляная плёнка на воде, а пасть разверзлась в беззвучном шипении, прежде чем тварь юркнула в щель между камнями.

– Это дверь. И она приоткрыта.

Её слова повисли в воздухе, тяжёлые, как предсмертный хрип.

Мать медленно повернула голову.

Кандалы на её руках заскрипели, испуская клубы чёрного дыма, который тут же оживал, сплетаясь в лики страждущих. Её взгляд устремился в разлом – и там, в самой бездне, зашевелились фигуры.

Берендеи.

Но не те, что стояли вокруг неё в видении.

Искажённые.

Высокие, с рогами, торчащими из голов, словно ветви мёртвых деревьев, с кожей, покрытой корой и мхом, который шевелился, как шкура больного зверя. Их руки – костлявые, с пальцами, слишком длинными, слишком гибкими – тянулись к свету, к нашему миру, жаждая поглотить его.

– Они придут за мной, – прошептала мать. Голос её дрожал, но в нём не было страха. Была усталость. Тысячелетняя усталость. – Как приходили тогда. Как придут снова. Ты должен…

Её слова оборвались.

Тень на стене издала ликующий смех – звук, от которого задрожали камни, – и, метнувшись вперёд, слилась с цепями у её ног.

Те ожили.

Стянулись с нечеловеческой силой, впиваясь в плоть, рвя кожу, выворачивая суставы.

Мать вскричала.

Настоящий, человеческий крик, полный боли и ужаса.

Кровь хлынула из её рта – чёрная, как застывшая смола, густая, живая. Она брызнула на пол, и капли тут же зашевелились, превращаясь в насекомых с перепончатыми крыльями и жалами.

– НЕТ!

Мое сердце сжалось ледяной рукой . Крик застрял в горле, превратившись в беззвучный стон, пока мир вокруг рассыпался, как пепел, оставляя лишь один вопрос – я опоздал?

Я бросился вперёд, «Лютоволк» в моей руке вспыхнул яростным синим пламенем.

Я посмотрел на мать.

В её глазах, зеркальном отражении моих собственных, плескалась вся боль мира – и крохотная искра надежды, едва тлеющая в глубине. Губы, когда-то певшие мне колыбельные, теперь были сложены в беззвучную молитву, шепчущую проклятия на языке, забытом ещё до рождения первых королей.

– Прости… – прошептал я, зная, что делаю, и не зная, как иначе.

И направил "Лютоволка" себе в грудь.

Клинок вошёл слишком легко, будто сам рвался вперёд, будто ждал этого.

Кровь хлынула на пол – не алая, не живая, а чёрная, как смоль, как та самая тьма, что сочилась из её измученных ран. Она закричала – не мать, не княгиня, а просто женщина, чей голос разорвался животным воплем отчаяния. Этот звук пронзил самый корень моего естества, выжег душу, оставив лишь пустоту.

– Нет!

Но было поздно.

Моя кровь, последняя кровь Ольховичей, достигла разлома. Капли, падая в бездну, вспыхивали, как звёзды, окрашивая тьму в алый цвет.

И врата взревели.

Не просто звук – рёв раненого зверя, сотрясающий саму ткань реальности. Камни башни затрещали, руны вспыхнули и погасли, как свечи на ветру.

Тени на стенах завизжали.

Они корчились в агонии, цепляясь за камни, но моя кровь – кровь древнего рода – уже лилась по трещинам, пылая, как священный огонь.

Тьма вспыхнула – и стала гореть.

А где-то в глубине, за закрывающимися вратами, что-то завыло – не в ярости, а в страхе.

В последний момент, прежде чем тьма поглотила всё, я увидел её лицо и улыбку. Настоящую, как в детстве. А потом мир погас.

Седой завыл – не голосом, а всей своей израненной душой, извергая древний, первобытный клич, который знали ещё волки ледникового периода. В нём звенела не просто ненависть – ярость самого мироздания, отвергающего свою гибель. Башня закачалась, будто пьяная, камни крошились, словно песок, а где-то внизу, в самых основаниях мира, что-то глухо ахнуло, будто земля содрогнулась в последней судороге.

– Так умирают герои!

Его слова не звучали гордо. Это был приговор.

Мать рванулась ко мне, тело её выгнулось в немом отчаянии, но цепи держали её, будто мёртвые руки, впившиеся в плоть ещё при её рождении. И всё же – она дотянулась.

Её пальцы, тёплые, живые (как же они могли быть тёплыми после всего?), коснулись моего лица.

– Сын…

Только одно слово.

Но в нём – все колыбельные, все сказки, все несказанные "прости" и неуслышанные "я люблю тебя".

Разлом закрылся.

Не со вспышкой, не с грохотом – с глухим хлопком, будто огромные челюсти сомкнулись, перемалывая саму тьму.

Тени исчезли.

Не растворились – их стёрли, будто они были лишь копотью на стекле, и чья-то рука провела по нему тряпкой.