Кровь над короной
Шрифт:
Словам старого генерала можно было полностью верить — такой он был по жизни. Честный, отважный, неподкупный, только нрав имел «горячий» и характер непреклонный.
Выходец из Ирландии, «Изумрудного острова», он еще в 1730 году переехал в Россию и получил чин капитана лейб-гвардии Измайловского полка. И прославился отпрыск старинного нормандского рода Георг, ставший Юрием Юрьевичем, своими многочисленными ранениями — проливал свою кровь щедро, воюя в рядах русской армии.
В первый раз Броун участвует в польской войне под командованием фельдмаршала Ласси, шотландца на русской службе и своего родственника, на дочери которого был женат. И был тяжело ранен под крепостью Данциг, но сумел выздороветь.
Затем началась война с турками — и он снова проливает свою кровь во славу русского оружия. Ранен был под Азовом в 1736 году во время штурма, но через два года оправился, и принял участие в осаде и штурме Очакова. Затем пылкого ирландца постигло несчастье — попал в турецкий плен, став рабом, кяфиром, над которым издевались почитатели Пророка. Его трижды перепродавали новым хозяевам, при этом всячески измывались. Но Юрий Юрьевич сумел бежать из рабства с помощью французского посланника, и вернуться на свою новую родину в 1740 году.
В награду от царицы Анны Иоанновны получил долгожданный чин генерал-майора.
В 1742 году последовала победная война со шведами, и Броун стал уже генерал-поручиком. Через десять лет уже в составе экспедиционного корпуса князя Репнина принимает участие в войне на стороне австрийцев, став кавалером ордена святого Александра Невского. Затем последовали баталии с пруссаками — в сражении при Цорндорфе, он командовал левым крылом русской армии. Во время атаки кирасир Зейдлица получил в схватке 17 сабельных ранений, часть из них пришлась в голову. С трудом оправился, выжил, перехитрив смерть — но с тех пор носил на голове серебряную бляху, прикрывавшую глубокую рану.
Война для него на этом закончилась и шестидесятилетний генерал-аншеф, получив голубую ленту через плечо, отправлен в отставку, в которой находился четыре года. В 1762 году император Петр Федорович назначил неугомонного ирландца рижским генерал-губернатором, и тот сразу провел ряд важных новшеств, ставших полезными не только для Лифляндской губернии, но возможно, и для всей империи.
Сейчас Юрий Юрьевич, со всей своей горячностью, буквально продавливал через депутатов местного ландтага законодательный прецедент регламентации крестьянских повинностей, ограничивающий барщину тремя днями. И фактически добился своего — теперь нужно было ждать депутатского патента, который последует в самое ближайшее время, которое потребно любой женщине для вынашивания новой жизни.
Панину такое новшество определенно понравилось — ограничение крепостничества Никита Иванович считал великой пользой и для русских крестьян. Только не имел такой неуемной энергии, бьющейся через край, как этот старик, что недавно похоронив свою жену, был готов сочетаться узами брака с внучкой престарелого фельдмаршала Миниха, которая была его моложе больше чем на тридцать лет.
Так что Панин симпатизировал далеко не дряхлому Броуну искренне, только побаивался — тот настолько бывал непреклонен и «горяч». Даже сама императрица Екатерина Алексеевна всегда принимала ирландца в присутствии свидетелей, дабы не вводить искренне уважаемого ее рижского генерал-губернатора в «искушение» с «горячечным припадком», от которого могла пострадать ее репутация.
Так что заверениям заслуженного генерала можно было верить, и Панин с небольшим конвоем отправился в Митаву. Там передал орденской знак святого Андрея Первозванного со звездой и голубой лентой наследнику престола, и, миновав южную границу Курляндии, достаточно быстро направился к Мемелю. На литовской стороне его ожидали пруссаки с фон Бергофом, и вот он в городе, где ему был отведен большой дом.
— Надеюсь, что теперь вы, Карл, скажите, с кем мне предстоит в дальнейшем вести переговоры, выполняя повеление императрицы? К сожалению, меня не встретил русский посланник, отсутствие которого может серьезно сказаться на нашей дальней шей беседе.
Панину определенно не нравился взгляд посланца прусского короля, какой-то лживый и увертливый, совершенно неискренний, хотя фон Бергоф старался выглядеть доброжелательно.
— К сожалению, граф, но бывшая императрица ввела вас в заблуждение. Переговоров с моим королем, интересы которого я сейчас представляю, не будет, к моему великому огорчению.
Никита Иванович моментально обратил внимание на слова «бывшая императрица», и буквально заледенел душою. Такими фразами дипломаты зря не бросаются, здесь они очень осторожны — тут «казус белли» может оказаться, если сведения неверны. А потому сразу напрягся — Екатерина Алексеевна уехала из Риги, в которой еще должна была оставаться неделю и посетить курляндского герцога Бирона в Митаве, в Санкт-Петербург после известия о гибели своего фаворита, князя Григория Орлова.
Панин всеми фибрами души ненавидел все это семейство, что в столице во всеуслышание называли «орлами Екатерины». Но, являясь воспитателем цесаревича Павла Петровича, с возведением на российский престол которого связывал все свои надежды, не мог сочувствовать освобожденному из «секретного каземата» Иоанну Антоновичу.
Наоборот — воцарение бывшего императора ставило крест не только на его планах, но и несло неизбежную опалу. А, возможно, неправедный суд и даже казнь — ведь в Шлиссельбурге остались направленные им в цитадель листы инструкций и письма, которые можно было трактовать как душе угодно. Понравиться Иоанну Антоновичу собственноручные строчки графа Панина не могли по определению.
— Что произошло в нашей столице?
Голос Никиты Ивановича осел, негромкие слова еле вышли с хрипением из осипшего горла.
— Девятого числа этого месяца Санкт-Петербург присягнул бывшему императору Иоанну Антоновичу, который снова стал самодержцем российским. Мы узнали о том вчера, и сами не знаем, как отреагировать на это известие. Но наш король правит благополучно среди верноподданных, и вскоре примет решение, которое отвечает его интересам.
— Я должен немедленно выехать в Ригу, барон…
— А почему вам не уплыть в Голштинию, куда направился ваш воспитанник бывший цесаревич Павел Петрович? В гавани стоит корабль, на котором вы можете туда немедленно отправиться. Ваш долг, как учителя, быть рядом со своим учеником. Там вас будет ждать и царица Екатерина, что является вдовствующей герцогиней…
— Я служил российской императрице, — после долгой паузы отозвался Никита Иванович, скривив пухлые губы, — но отнюдь не наследнику и вдове голштинского герцогства!
— Ваш брат Петр убит под Шлиссельбургом, опала ждет вас, причем, скорее всего, даже плаха! Известно, что на вас выписан розыскной лист, по вашему следу идут люди из Тайной Экспедиции! Вы можете немедленно отправиться к вашей покровительнице, которой преданно служили — в данный момент корабль Екатерины Алексеевны зашел в Мемель, и она ждет вас с наследником престола…
— Возможный в будущем шведский король не может быть моим учеником, — глухо произнес Панин, отчетливо понимая, что теряет последнюю надежду на спасение. Но долг перед державой он всегда ставил превыше всего. — Я всегда честно служил российским императорам с императрицами! И обязан вернуться в Санкт-Петербург и дать полный отчет государю Иоанну Антоновичу в своих деяниях! И предстану перед судом Сената, если монарх сочтет мои действия заслуживающими наказания!
— Наш король представит вам убежище в одном из своих замков, если вы пожелаете! Вам ничего не будет угрожать — прусская честь тому порукой! Вы займете, граф, достойное место при нашем дворе, если не пожелаете отплыть в Голштинию. На корабле вас ожидает Екатерина Алексеевна, ваша законная императрица…