Чтение онлайн

«Они тоже в броне», — понял Давиде. После стычки с Адой псы усилили меры защиты. Дьявол!

Они с найфом по-медвежьи завозились в дыму, делая ставку на силу и на удачу. Давиде попал куда-то ножом, ему перебили трахею, и он от боли оказался дезориентирован. Он отскочил, приходя в себя, резанул воздух. Ощутил присутствие сзади, развернулся и очутился между двух вампов, один из которых ухватил и стянул его маску.

Белая завеса, колыхаясь, редела.

Дав зашипел, судорожно выбирая между тем, чтобы закрыть лицо, и продолжением боя. Его пробрала паника, но поддаваться ей не было времени. Опустив голову, он подпрыгнул, заметив абрис пистолета, направленный вниз. Выстрелы не достигли цели, зато рикошет зацепил противника. Пользуясь возвращением хоть какой-то видимости, он, крутанувшись, напал на ближайшего вампира, точным уколом загнав нож ему в глаз. Серебряными пулями успел обезножить, вздрагивая от толчков выстрелов в собственную спину. Крутанулся, расстрелял во второго найфа последнее, но тот увильнул, уклонился, явно привычный к разборкам.

Правую руку залило чужой кровью, и Дав взмахом размазал жидкость по лбу и носу. Поколебавшись мгновение, достал из ножен короткий меч, владение которым выдавало его возраст и происхождение. Он уже отдал себя на волю Фортуны и Девы Марии, чьи фигуры парадоксально слились для него в одну, и тайно надеялся выйти сухим из воды даже после потенциального провала конспирации. Дым разжижался, но пока стоял, пока не всё было потеряно.

Найф продолжал палить, а Давиде приближался к нему неровными кругами. Со стороны они выглядели дрожащими пятнами, рябью глади, в которую опрокинули молоко. Походя Дав отметил, что и Гаусс взялся за дело: бьющихся сердец становилось меньше.

У найфа кончились патроны, и дальше исход был почти предрешён. Рукопашная против клинка — не выигрышная ставка. Два взмаха, и на полу покоилась голова. Дав вернулся к обезноженному вампиру, убил и его, нашарил балаклаву.

В истончающемся мареве проступали контуры трупов. Сигналом бедствия горела выпавшая откуда-то аптечка, красная с белым крестом. Дав мечом прикончил смертного, целящегося в Гаусса, а тот приставил пистолет к виску мужчины в форме охранника:

— Где лаба? Отвечай! Лаба где?!

— Последняя дверь справа, — промычал мужчина.

Гаусс вырубил его.

Пространство походило на описанное Адой. Широкий бетонный предбанник, потом серый коридор на четыре двери. Вместо дальней стены ещё дверь, бронированная. Та, на какую указали, мигала кодовым замком.

Гаусс постучался и заорал:

— Откройте или взорву к ядрёной матери! — и покачал перед собой гранатой.

Когда на угрозу не отреагировали, из кармана у него появился клубок проводов — абсолютно бесполезный, остатки от другой бомбы — и Гаусс начал их пристраивать у порога. Внутри не выдержали.

— Стойте, стойте! Не надо!

Пикнуло, и Гаусса впустили. Давиде остался на стрёме у входа. Подметил камеру над лабораторией и рядом с люком, у лестницы. В лаборатории, почти полностью занятой оборудованием для перегонки, ютилась испуганная женщина в заляпанных очках, залитая слезами. У стены зажимал рану в боку такой же очумевший от страха парень с пустой кобурой.

— Не убивайте его, пожалуйста! Ну пожалуйста!

Гаусс держал их на мушке.

— Где сыворотка?!

— Нету! Откуда?

— Провести меня собралась, сука? — пистолет упёрся женщине в подбородок. Слёзы хлынули у неё с новой силой.

— Нету, отдали! Клянусь, отдали!!!

— Когда?!

— Ч-ч-час назад…

Давиде закрыл глаза. Они опоздали. Гаусс обыскивал комнату, обследовал холодильник и стол, но вампир знал, что они опоздали. Всё было напрасно. Оставалось молиться, чтобы они хотя бы смогли уйти.

Сыворотка, естественно, не нашлась.

Дав свистнул, и Гаусс попятился обратно. Коридор, предбанник, лестница. Вдруг взгляд зацепился за странную вещь. Вещь тут лишнюю.

Поддев носком кричащую аптечку с крестом и пиктограммой автомобиля, Дав подтянул её к себе. Человек, возле которого она лежала, не носил форму. Распотрошив прямоугольную сумку, Давиде прощупал содержимое. Пластыри, ножницы, силиконовые патчи… Фиксатор при переломе руки. Давиде вскрыл упаковку с фиксатором и помимо бандажа увидел запаянные пакетики, наполненные прозрачной жидкостью.

Человеческая сука их обманула! Если бы не тайминг, Дав бы отомстил.

Засунув упаковку за пояс, он дал отмашку Гауссу, и тот, сперва проверив путь до выхода из сарайчика, позвал Давиде наверх. Потом бросил наружу гранату.

Наверху их ждали, но не предполагали взрыва. Пользуясь замешательством людей Дрейка, взвалив Гаусса на себя, Давиде добежал до спрятанной машины и проверил время: он отсутствовал менее часа, они действовали на пределе возможностей.

За минуты он привёл себя в божеский вид, даже подвёл глаза, и отправил Гаусса с сывороткой в город. Нэнс пока не доложилась.

Даву же ещё предстояло достойно убраться.

Из-за взрыва народ вывалил из «Пса», но не весь. Возможно, пыл охладил дождь, обещающий перерасти в ливень. Дав вызвал нужного мальчика за территорию, забрал цацки и выпил у него крови из локтевого сгиба. Вдали кричали, веяло пожаром. Кьяра набрала патрона уже раз сто.

Он чертыхнулся, понимая, что безнадёжно промок и уже не проведёт тюремщиков, но продолжил следовать сценарию. Пред очи охранников он явился на парковке, свежий и с подтёками вокруг губ, недовольно опираясь на закрытую машину. Симоне и Кьяра смотрели сердито и встревоженно. Лука, судя по незастёгнутой ширинке, спустился с третьего этажа и опасливо озирался, предвкушая трёпку.

— Поехали, — сказал Давиде. — Кажется, у меня развивается аллергия на взрывы. А где Нэнси?

Компания переглянулась.

— Понятно… Эти её прогулки… Кто-нибудь в курсе, что произошло?

— В лесу громыхнуло, — пожал плечами Симоне. Кьяра перебила:

— Явно теракт. Ты прав, надо сваливать, вдруг это лишь начало?

— Сейчас, только отыщем Нэнс…

Он нетерпеливо послушал гудки. Однако Нэнси так и не нашлась, и они уехали. И Дав снова написал Гауссу: «Как она?»

***

Ада с трудом разлепила веки. В голове звенел колокол, и звон складывался в слова:

«Отрадно спать — отрадней камнем быть.

О, в этот век — преступный и постыдный —

Не жить, не чувствовать — удел завидный…

Прошу: молчи — не смей меня будить»*.

В университете они учили языки по корпусам текстов, многое зазубривая наизусть. И порой Ада чувствовала себя Шариковым, когда у неё в произвольный момент вдруг размораживался нейрон, хранящий псалом или стихотворение. После знакомства с Гвидиче размораживались, в основном, варианты итальянского.