Кровавая графиня
Шрифт:
«Фицко, — сказал Ледерер, когда завечерело, — ты ищешь предателя здесь, я же поищу его в приходе!»
«Отлично! — восторженно пожал ему руку Фицко. — Может, предатель и впрямь в приходе, а вовсе не в замке!»
Когда Ледерер направился в город, горбун догнал его.
«Не сердись, приятель, знаю, ты почувствовал, что я подозреваю тебя. Да будь у меня отец, я и в нем бы засомневался. Ничего, скоро ты дашь мне доказательство своей дружбы. За Имриха Кендерешши, живого или мертвого, я получу тысячу золотых. Сам понимаешь — в моих интересах, чтобы он попал в руки госпожи мертвым. И умереть он должен от твоей руки. За такое доказательство дружбы половина моего вознаграждения достанется тебе. Фицко умеет быть благодарным, ха-ха-ха!»
Так Павел Ледерер попал ко мне в ту же ночь в обличье лазутчика. К сожалению, его частые посещения теперь прекратятся — надо быть поосторожней. И Ян Калина тоже не сможет меня посещать. Сегодня к полудню в приход явился нищий за милостыней. Едва он вошел в ворота, откуда-то налетели гайдуки и уволокли его в замок.
И горько и смешно. Представляю себе ярость Фицко! Он думал, что в когти его попался Калина, а меж тем то был самый настоящий нищий. Вне себя от ярости горбун избил беднягу так, что на улицу выбросили его полумертвого. Лежит у меня на конюшне. Очнулся несчастный только под вечер.
Ищу выхода, напрягаю мозг, чтобы придумать, кто может помочь в нашем положении. Напишу письмо суперинтенданту Элиашу Лани и перешлю его с тайным гонцом в Великую Бытчу: поведаю ему об ужасах, постигших нас, и попрошу поговорить с палатином. Сам же отправлюсь завтра в Пьештяны к кастеляну Микулашу Лошонскому. На его встречу с палатином возлагаю самые большие надежды. Он хотя бы попросит об отводе рати и избавит нас от этой прожорливой саранчи.
Творец небесный, какое страшное время выпало на нашу долю. Я, убеленный сединами проповедник слова Божия, отправлюсь в дорогу как на войну, вооруженный, готовый убивать, обороняя себя. И у моего батрака под рукой будет топор, а за голенищем — нож…
Двое исчезнувших
Писано июля 5 дня в лето 1610 от Рождества Христова.
День за днем уплывают в морс вечности, проходят неделя за неделей, не иссякает только паше страдание. Как долго оно еще продлится, как долго мы выдержим?
Через пять дней исполнится месяц, как я с надеждой в сердце отправился в Пьештяны. От моего внимания не ускользнуло, что за моей коляской на небольшом расстоянии следовала повозка. Остроглазый батрак определил, что это повозка из замка и в ней сидит Дора с двумя гайдуками. Я верил, что преодолею нерешительность кастеляна и он немедля отправится в Прешпорок, чтобы смягчить сердце палатина и избавить нас от ратников. Нашел дом, где кастелян жил. Хозяйка, старая женщина, приветливо встретила меня:
«Вы ищете того господина, что жил у меня и купался в горячих грязях в надежде вернуть себе силу и молодость?»— всплеснула она руками.
«Да, именно его я и ищу — кастеляна Микулаша Лошонского», — ответил я, но при виде ее погрустневшего лица во мне вспыхнуло дурное предчувствие.
«Поздно вы пришли, ваше преподобие, ох как поздно», — ответила она глухим голосом, но, скупая на слова, более подробного объяснения не дала.
«Он ушел? Уехал? Случилось с ним что?» — закидал я ее вопросами.
Она пришла в замешательство: беспокойно затеребила передник, в глазах появился страх.
«Простите, святой отец, я вынуждена молчать».
«Как, ты вздумала молчать, вместо того чтобы кричать на весь мир о том, что в твоем доме совершено злодейство?»— возмущенно взорвался я.
«Я обязана молчать», — заломила она руки.
«Тогда молчи, покуда власти не развяжут тебе язык! Я тебя призову к ответу за исчезновение человека, который жил под твоей крышей».
И я вышел, переполненный несказанным гневом, но женщина догнала меня:
«Я все скажу, ваше преподобие, только никому не выдавайте меня!»
Так я узнал о беде, постигшей моего друга. Ян Калина навестил его и уговорил отправиться в Прешпорок. Кастелян охотно согласился — ведь горячие пьештянские грязи подействовали на него самым волшебным образом! Ноги и руки сделались подвижными, ревматизма как и не было. Походка стала как у юноши, морщины, проложенные старостью и страданиями, разгладились, щеки порозовели. Этот свежий румянец никак не вязался с его белоснежными волосами. Прежний старец стал неузнаваем! Однако вот беда: разговор с Калиной подслушал слуга, которого кастелян нанял, приехав на лечение. И, подслушав, тотчас исчез.
«В тот вечер, — рассказывала женщина, — кастелян собрал вещи, готовясь в дорогу. Выехать собирался утром следующего дня. Но наутро воротился слуга, с ним были Дора и Фицко.
«Молчи, старая, если тебе жизнь дорога», — кричал на меня Фицко.
И я в самом деле молчала — от страха не могла даже пошевелить языком. Они вошли в горницу. На спящего кастеляна набросили простыню, замотали в нее беднягу. Напрасно он дергался и кричал. Они безжалостно связали его, заткнули ему рот и поволокли к телеге.
«А ты, старая, ни словом ни с кем о том, что видела, не то расквашу тебе всю рожу!» — вернувшись, пригрозил мне горбун.
«Бедный кастелян, — расплакалась женщина, — он был такой достойный и милый человек. Кто знает, что с ним стало!»
Только она это все рассказала, как в горницу ворвалась Дора. Злобно накинулась она на хозяйку и начала рвать на ней волосы.
«Я научу тебя держать язык за зубами!»
Видя такое, я подскочил на помощь к несчастной женщине и оттащил от нее разъяренную служанку.
«Ты сама выдала себя, показала, что замешана в исчезновении кастеляна!» — напустился я на нее. — Теперь я знаю, кого должен призвать к ответу!»
«Я ни при чем! — ответила Дора насмешливо. — никакой моей вины нет. Пусть только кто-нибудь осмелится свидетельствовать против меня! — Она бросила на испуганную женщину злобный взгляд. — А хоть бы и свидетельствовал, разве я могу не исполнить приказ госпожи?»
Дора ушла, я следом. Но когда я вышел, ее и след простыл.
«Куда поедем, ваше преподобие?» — спросил батрак, прервав мое долгое раздумье.
«В Прешпорок!» — решил я внезапно.
Все гнало меня в Прешпорок, чтобы добиться там аудиенции у палатина и открыть ему злодеяния Алжбеты Батори.
Что коляска — будь у меня крылья, стремглав полетел бы в надежде принести Чахтицам спасение! Мы тронулись, и тут за углом я заметил Дору. Она ухмылялась — это пробудило во мне опасение, что она будет и дальше шпионить за мной.
Мое волнение улеглось только тогда, когда наша коляска выехала из Пьештян. Тут уж я стал хладнокровно рассуждать и придумывать лучший способ, как попасть к палатину и предъявить ему жалобу города-страдальца. Вспомнил я и о приставленной шпионке. Но напрасно я оглядывался, так же как и мой остроглазый батрак. Никакого преследования мы не заметили.