Чтение онлайн

— Янко, Янко, сын дорогой!

— Матушка!

Мать и сын крепко обняли друг друга.

Растроганные встречей, они поначалу не могли выговорить ни слова. Да и можно ли такое счастье передать словами.

— Ты вернулся, сыночек милый, — проговорила наконец мать. Она любовно оглядела стройного сына и продолжала: — Какой же ты рослый и сильный! Немцы тебя там, видать хорошо потчевали! А воротился-то как? Когда пришел? Устал, поди? Не голоден? — Вопрос следовал за вопросом.

А девушка в это время смущенно топталась вокруг прялки, тайком утирая слезы, разравнивала кудель, поправляла веретено, словно вдруг прялка вышла из строя и ее надо срочно наладить.

— А это кто у нас, матушка? — взглядом указал Калина на девушку.

— Уж так и не узнал? — удивилась она.

Девушка повернулась к нему и под его пристальным взглядом покрылась ярким румянцем, смущенно затеребила подол передника.

— Нет, не узнаю, — сказал он растерянно.

— Да ведь это Мариша Шутовская, соседская дочка, — воскликнула в удивлении мать. — А у нее, клянусь Богом, лучше память. Все о тебе вспоминала и ждала тебя с таким же нетерпением, что и я.

— И я думал о тебе, — сказал Ян и, подойдя к девушке, сердечно пожал ей руку. — Но вспоминал-то я милую девочку, с какой простился тогда, но уж никак не этакую красавицу.

Смущение Мариши росло, румянец все еще не сходил с ее лица. Руку свою, которую Ян Калина долго не отпускал, она сама вырвала из его ладони и тут же заговорила, чтобы скрыть нахлынувшие чувства:

— Ишь какие мы забывчивые! А вот не усадим тебя за это, не накормим. Хотя ты, верно, устал и есть хочешь.

Она быстро кинулась к столу, отодвинула тяжелый стул, отерла его фартуком и поспешила в кладовку.

Калина положил шляпу и плащ на кровать и присел к столу Теперь он хорошо разглядел лицо матери, сердце его сжалось от боли. Еще минуту назад это лицо светилось радостью, эта радость разгладила было морщины и взбодрила утомленное старостью тело. Теперь же от всего ее облика веяло печалью, по щекам текли слезы, и вся она, беспомощно сгорбленная, казалась еще меньше.

Сын пододвинул к ней стул и стал нежно гладить седые волосы, вытирать слезы и утешать ласковыми словами.

— Бедняку не дозволено и минуту быть счастливым, — вздохнула она. — Вот было порадовалась, что ты вернулся, а уж опять на душе горестно: что с тобой будет? И что с Магдулой? Ты, сынок, и не знаешь, что с ней сталось…

— Знаю, матушка, знаю…

Мариша вернулась из кладовки, поставила на стол кувшин с молоком, кружку, положила краюху хлеба.

— Угощайся, Янко, — проговорила она робко.

— Мариша у меня как дочка, сынок, — сказала мать и нежным взглядом как бы погладила пылающее лицо девушки. — Что бы без нее со мной было — ума не приложу. Днем и ночью она рядом, даже спать домой не уходит. Хлопочет рук не покладая, а меня знай балует: сядьте сюда, тетушка, сядьте туда… А уж сколько раз за меня на барщину ходила! Без нее работа да заботы давно бы меня уморили. Все-то утешает меня, а то развеселит, да так, что и горести свои забываю.

Мариша мало-помалу смелела. Уже и благодарный взгляд Калины выдержала, когда мать нахваливала ее, да и сама разговорилась:

— Хороши бы мы были соседи, если бы бросили вас здесь одну-одинешеньку мыкать горе. У нас полон дом людей. И без меня там обойдутся. А что бы с вами было, не ходи я сюда?

Сын понимал — все мысли матери заняты Магдулой, и потому, словно условившись с Маришей отвлечь ее от горьких дум, они беззаботно разговорились о прошлом. Воспоминания наполнили горницу забытым счастьем. Перед их глазами, обращенными в прошлое, распростерлись скошенные луга, пахнувшие свежим сеном и чабрецом. По ним бегал маленький Янко с соседской Маришкой. Потом раскинулось перед ними широченное море золотой пшеницы, а они плели венки из васильков. Жнивье тянулось широко вокруг, на нем они вместе пасли бессчетные стаи господских гусей. Маришка играла на меже, и Янко нередко шел вместо нее загонять гусей, забредавших в копны.

Ян Калина с удивлением слушал Маришку Шутовскую, которая воскрешала их детские забавы, в точности припоминая и самые пустяковые эпизоды. И при этом у нее горели щеки, а глаза сверкали, точно зеркала былых радостей.

— Смешной ты был, — улыбалась она, — особенно когда приехал на каникулы из латинской школы. Белый как полотно, в черном платье и с книгой под мышкой. А меня едва примечал…

Тихий упрек вызвал в нем настоящее сожаление. Как же могли так ослепить его эти латинские книги?

Только теперь они заметили присутствие в горнице Цербера. До этого он, незаметно протиснувшись вслед за Калиной, тихо лежал, свернувшись калачиком под столом. А тут вдруг стал скулить, выскочил из-под стола и забегал по горнице, как в клетке.

— Может, чует что-то? — спросила мать. — Сынок, тебя никто не мог увидеть, когда ты шел сюда?

— Нет, матушка, никто.

— Собаки брешут по всей улице, — отозвалась Мариша, успокаивая мать. Она и пса уняла — он послушался и снова залез под стол. — Я все же закрою окно, чтоб никто часом не приметил, что за гость к нам пожаловал!

— Не закрывай, Маришка, запрещено ведь!

— Будь что будет, а я закрою, — сказала она решительно. — Надо было еще раньше это сделать, ведь гайдуки днем и ночью рыщут по улицам, точно гончие, не приведи Бог, если к нам заглянут.

Жизнь подданных должна быть для господ открытой книгой. Ворота не смей запирать, чтобы господские холуи в любую минуту без помехи могли ворваться в дом, вечером не смей завешивать окон, чтобы за шторами не могли собираться и замышлять недоброе… Нечистая совесть боится, что однажды у согбенного народа лопнет терпение.

— Мальчик мой, сыночек, что с Магдулой, что с тобой будет? — запричитала мать. — Куда тебе деваться теперь?

— Обо мне не тревожьтесь, — утешал ее сын, — мир достаточно велик, чтобы гонимый нашел в нем пристанище. А что до Магдулы, то единственной целью моей жизни отныне будет выведать, где она спрятана, если она в заточении, или отомстить, если ее убили!

Растоптанное счастье

Вдруг всех пригвоздил к полу хрипатый голос.

Обернувшись, они увидели в бесшумно открывшихся дверях Фицко — он проник в комнату, словно дух или призрак.

— Уж больно ты воинствен, беглый раб! — рассмеялся он. — Никого искать не придется, никому мстить не удастся. Недосуг тебе будет.

Женщины в страхе застыли у стола. Цербер яростно залаял и, оскалив зубы, выскочил из-под стола. Калина не спускал глаз с Фицко, горбун тут же бросился на него, но Ян был готов отразить нападение. Уродец всем весом, всей силой налетел на свою добычу, однако Калина встретил его точным ударом кулака и отбросил прочь. Фицко врезался горбом в стену, которая глухо загудела, и шмякнулся на пол, точно подгнивший плод. Пес, который поначалу только прыгал вокруг, кинулся на обидчика, вцепился зубами в тело, разорвал брючину вместе с исподним и оголил бедро, густо поросшее рыжими волосами. Он бы и дальше рвал поверженного горбуна, но Калина строго позвал его: