Чтение онлайн

— Дочерью господина Жака Бернье?

— Да. Разве вы явились по поручению моего отца?

— По его поручению — нет, но, однако же, дело касается его.

— Каким образом?

— Вы его ожидали сегодня утром, не правда ли?

— Да, ждала.

— Он должен был приехать по Лионской железной дороге?

— Конечно, потому что он едет из Марселя; но к чему вы задаете эти тревожные вопросы? Отец не приехал… вы кажетесь смущенным… Нет ли у вас дурных вестей?… Не случилось ли несчастья?

— В самом деле, с ним случилось… — произнес Светляк, смущение которого все увеличивалось. — С ним случилось…

— Что-нибудь опасное? — перебила Сесиль.

— Да, Боже мой, по крайней мере я опасаюсь…

— Что произошло, сударь, чего я должна опасаться?

— Сказать правду, я сам точно не знаю… Но господин Бернье находится на Лионском вокзале, куда вы поедете… я здесь по той причине, что мне поручили привезти вас…

— Мой отец находится на вокзале? Он ранен? — спрашивала Сесиль, начинавшая терять голову. Если сердце ее не было поражено, то, во всяком случае, нервы страдали страшно.

— Да.

— Он опасно ранен?

— На этот вопрос я не могу ответить, не рискуя ввести вас в заблуждение. Вы сможете увидеть все собственными глазами.

— Я иду за вами, сударь. Отправимтесь как можно скорее.

Говоря это, Сесиль поспешно завязывала ленты шляпки и с лихорадочной торопливостью набрасывала шубку.

— Я готова!

Она быстро вышла в соседнюю комнату и позвонила Бригитте.

Старушка прибежала и, увидев страшно расстроенное личико своей питомицы, воскликнула в ужасе:

— Господи, помилуй, барышня, что с вами случилось?

— С отцом случилось несчастье… На Лионской железной дороге… И вот, за мной приехали… Я уезжаю!

С этими словами она отворила двери и почти побежала вниз по лестнице.

Казнев с трудом следовал за ней.

— У меня есть карета, — проговорил он, нагоняя Сесиль уже около каморки консьержа.

— Карета, — почти бессознательно повторила она. — Да; я знаю, проведите меня… поскорее, ради Бога…

Агент подошел к карете и открыл дверцу. Mademoiselle Бернье уселась в экипаж. Светляк приказал кучеру ехать на вокзал.

Карета понеслась.

Сесиль посмотрела на агента.

— Вы мне сказали, сударь, — начала она, — что вас послали за мной. Но больше вы мне ничего не сказали. Кто именно послал вас?

Казневу были даны необходимые на этот счет инструкции. Впрочем, он и сам был не лишен необходимого такта и хорошо знал, когда можно говорить и когда следовало умолчать.

— Меня послал инспектор дороги, — ответил он без малейшего колебания.

— Вы говорили о несчастье. Не может быть, чтобы вы вовсе не знали, какого рода это несчастье!

— Это кажется невозможным, а между тем как нельзя более правдоподобно. Я ничего не видел сам, и инспектор не сообщил мне никаких подробностей.

— Каким образом узнали мой адрес?

— Этого уж положительно не могу вам сказать. Может быть, ваш батюшка сам сообщил его, или, может быть, у него в поезде были знакомые.

Сесиль сжала так крепко свои маленькие руки, что ее изящные пальчики захрустели.

— Сударь, — взволнованно заговорила она, — из всех ваших слов я вывожу одно только, а именно: что вы не хотите ответить мне. Я предчувствую ужасное несчастье… катастрофу… Несчастный случай, о котором вы ничего не можете сказать, должен быть ужасен.

Казнев хранил упорное молчание.

При виде этого, очевидно преднамеренного молчания молодая девушка перестала настаивать.

Тысяча бесконечных, бессвязных мыслей вихрем кружилась в ее пылавшей голове, мысли, поглощавшие ее и зачастую вовсе не относившиеся к отцу.

Она спрашивала себя, не принесет ли это «несчастье», о котором так сдержанно говорил ее спутник, какой-либо пользы ее личным интересам?

Итальянец быстро выскочил из вагона на платформу, держа в руках кожаный чемоданчик Жака Бернье.

Он тщательно затворил за собой дверцы вагона и смело подошел к выходной двери с билетом в руках. На него, разумеется, никто не обратил внимания: пассажир как пассажир. Шляпа надвинута на лоб, лицо почти закрыто теплым кашне.

— Багаж есть?

— Ничего, в чемодане белье и бумаги, — ответил он.

— Проходите.

Пароли быстро миновал вокзал и поспешно вышел на улицу. Он заранее решил, что будет делать по приезде в Париж.

Бледный туманный зимний день едва-едва брезжил. Газовые фонари еще горели. Редкие хлопья снега носились в воздухе, но становились все реже и реже. Прохожих не было, кроме рабочих да промерзших пассажиров, торопливо направлявшихся, кто пешком, кто в экипажах, к своим квартирам.

Итальянец почти бегом пустился от вокзала к Лионской улице, не отвечая на настойчивые приглашения кучеров.

На Лионской улице Пароли остановился у газового фонаря и быстро осмотрел всего себя и свою одежду. Вдруг он страшно побледнел: на левом рукаве рубашки виднелось большое и широкое кровавое пятно.

Взяв чемодан в другую руку, он закрыл пледом подозрительный рукав и снова быстро пошел вперед.

Не доходя до площади Бастилии, он увидел пустую карету и знаком подозвал ее. Карета быстро подъехала.

Итальянец был слишком хитер, чтобы дать свой настоящий адрес, так как впоследствии это обстоятельство могло послужить полезным указанием для полиции.

— На вокзал Сен-Лазар, — сказал он, — да постарайтесь ехать поживее! Мне не хотелось бы опоздать на поезд. На водку будет вдоволь.

Кучер стегнул лошадь, и она побежала настолько быстро, насколько позволял глубокий снег.

Доехав до улицы Аркад, Пароли вышел из экипажа и вошел в зал ожидания. Он прошел его насквозь и вышел на Амстердамскую улицу: там находилась каретная биржа.

Пароли сел в один из экипажей и велел везти себя на вокзал на улице Реннь. Он с намерением запутывал следы, как заяц, которого преследует стая гончих.

На вокзале на улице Реннь он проделал ту же штуку, что и в Сен-Лазаре, и затем, взяв третью карету, велел везти себя на Северный вокзал.