Чтение онлайн

Он уже собирался скомандовать атаку, когда над полем боя поплыл гром.

Оле видел, как из трубок алкских бойцов вырвалось пламя, оглушительно громыхнула труба побольше, поставленная на колеса, она выпустила пышный фонтан огня - и в сколенском строю повалились люди. Повалились не так, как только что алки от стрел: сразу десятками. Невидимая смерть одним махом пробила в строю здоровенные бреши, и стало ясно: именно эти трубки и есть главное оружие Амори. И для этих трубок рыцарские доспехи ничем не прочнее платья Ирмины.

– Уходим!
– крикнул Оле.
– Немедленно! В лагерь!

– Сир коннетабль, у нас приказ, да и пехоте надо помочь!
– пробасил командир рыцарей.
– А то все войско поляжет...

– Приказываю тут я, - рявкнул Оле.
– А чернь, послушавшая мятежника и подстрекателя, пусть сама выкручивается! Галопом назад! Это приказ!

Повиноваться запойному коннетаблю все хотели не больше, чем ублажать его на столе - Ирмина. Но, как и она сама, императорские воины были не вольны в своей судьбе. Кто сравнил бы рыцаря с рабыней - немедленно остался бы без ушей, а то и без головы, но в главном и она, и они не осмелились перечить Оле. Осторожно снявшись с позиций, рыцари понуро потянулись в лагерь. В спины им похоронным звоном звучал ширящийся лязг сражения.

Пока другие стреляли, Михалыч наскоро менял обойму. Сердце пело, здесь, в чистом поле, винтовки показали, наконец, все, на что способны. Еще эффектнее расстрел смотрелся бы на расстоянии, но пиратские копии клоны трехлинейки все равно заткнули за пояс луки и уж тем более все, чем богат сей бедный на технику мир. А когда Михалыч расщедрился и распорядился ахнуть по крошечному каре картечью, мало не показалось никому. Хорошо иметь оружие двадцатого века, когда у твоих соперников оружие десятого.

– Зарядить второе орудие!
– распорядился "мастер Михалис".
– Штыки примкнуть! За-алпом - пли!

Последняя команда оказалась ктсати: после первого же залпа мятежники оценили мощь нового оружия. По половина сколенцев продолжала наседать на алков - зато человек двести пятьдесят, а то и триста повернули в сторону "мушкетеров". Сквозь пороховую гарь, прямо по трупам своих и чужих, на небольшой отряд катился целый вал искаженных яростью лиц.

Стрелки успели-таки выпустить последний залп практически в упор. Во всей передовой шеренге уцелело лишь несколько щитоносцев - зато остальные добежали и пустили в ход копья, мечи, секиры с кистенями и самое страшное, что довелось увидеть на этой войне Михалычу - пересаженные на копейные древки цепы. Что пешим, что конным от разящих ударов спасения не было.

– Вали его, Аргард!...

– А-а-а!!!

– На, на, на!!!

– Су-ука-ааа!

Казалось, винтовочный залп в упор просто выкосил сколенцев. Оказалось, нет. Любовно выпестованных "мушкетеров" накрыл ковер рукопашной, и как-то сразу Михалыч оказался лицом к лицу с озверевшим сколенцем.

Уклониться от удара, провернувшись на пятке, треснуть прикладом в печенку, откуда сколенец совсем не ждет удара. Есть, аж согнулся. А теперь штыком между лопаток, чтобы граненое жало пробило кольчугу и достало сердце. Есть! Отклонить стволом в сторону бьющее в живот копье, рывок навстречу, и снова штыком - уже в шею. Сами собой вспоминались преподанные советским сержантом в армейской юности уроки...

Пользуясь тем, что его на миг оттеснили назад свои, сменить окровавленными пальцами обойму... И тут же выпустить первую пулю в живот какому-то здоровяку с секирой, завалившему уже троих его людей... Еще раз... Кто у них командует-то?!

Командира Михалыч приметил почти сразу. Среднего роста, но жилистый и энергичный, дочерна загорелый парень лет тридцати, с мечом в одной руке и точно такой же винтовкой в другой. Кого-то этот парень завалил... Ничего, сейчас поквитаемся! Настоящей армейской выучки за ним не чувствовалось, но пока хватало и этого. Главное, он уверенно стрелял из этой "магической трубки", и от каждого выстрела в упор падал его человек.

Михалыч вскинул раскаленный ствол, прицелился, ловя в прорезь мушки голову в старинном легионерском шлеме. Да, устарел твой броник, паря, а ты, родной, ни сном, ни духом...

Винтовка оглушительно грохнула, как лошадь копытом, лягнула прикладом в ключицу. Но выстрел пропал даром: кто-то из алков умудрился треснуть сколенца прикладом по шлему, тот пошатнулся, а пуля ушла "в молоко".

– Е... твою мать, - выругался Михалыч по-русски. Руки уже успели дослать патрон, но что толку - палец сколенца уже выбирал свободный ход курка. За доли секунды до выстрела сколенец, или кто он там, взглянул на Михалыча. В глазах стыла ярость загнанного зверя и жажда победы - пусть даже ценой жизни... Михалычу показалось, что широкое, непривычно огромное жерло ствола смотрит прямо на него.

Выстрел грохнул миг спустя. Сколенец прицелился лучше Михалыча, но тоже не идеально: тяжелая пуля ударила в плечо, начисто перерубив ключицу, Михалыча крутнуло вокруг своей оси и швырнуло наземь.

– Н-на, сука!
– прежде, чем грянуться об окровавленную землю, расслышал он.
– Получи, б...!

"Выходит, он тоже русский?!
– потрясенно подумал Михалыч.
– Тот самый?!" Потом на это потрясение наложился болевой шок, и сознание погасло.

Кто-то подхватил Михалыча, оттаскивая к обозу. И словно ранение, а может, и гибель предводителя послужили сигналом, отряд стал стремительно отходить к повозкам. В решение было правильное, но как только позволило расстояние, ими занялись все уцелевшие лучники, пока воины ближнего боя деловито прижимали к реке Валлермайерский полк. А потом шли следом, собирая винтовки, подсумки с патронами. Прибрали к рукам и одну из пушек...

Моррест преследовал стрелков до самого обоза. Ему удалось расстрелять не одну обойму - благо, в подобранных подсумках было вполне вдосталь патронов. Ствол раскалился, к железу стало не прикоснуться, штык до самой рукояти покрылся кровью. В чем-то буром был и приклад, он уже не помнил, в чем: кровавая круговерть начисто стерла подробности. Важнее было другое: лучниками захвачены не меньше пятидесяти винтовок, поменяла хозяев и одна из пушек, и повозка со снарядами. Странно, почему русский (а после матерщины сомнений не осталось - алками командовал соотечественник; скорее всего, он и скопировал трехлинейку), сам полез на войну? Ведь место мастера - в тылу, в мастерских местной "оборонки"...

– Прорываемся на холм, - скомандовал он.
– К рыцарям!

"А есть ли там рыцари?
– обожгла зловещая мысль.
– Почему они до сих пор не вмешались?!"

И снова движение. Нет, не бегом: полным-полно раненых, а ведь надо и катить пушку, и прикрывать повозку со снарядами, и сдерживать порывающихся атаковать алков. Их на поле боя немало: уже переправились рыцари, эти четыре с половиной сотни стоят полка, и не одного; не менее чем наполовину уцелел Валлермайерский полк: его командир уже понял, что сколенцам не до него, и готовится к контратаке. Только то его и останавливает, что между ним и обозом пока сколенцы; а по лесу, прямо через заросли, их наверняка уже обходят остальные полки Амори. Самое время рыцарям ударить, заставить алков обороняться - а уж потом всем вместе отойти.

Но рыцарей не было. Их не было, когда сколенцы шли через усеянную мертвыми поляну, не было, и когда они взбирались на холм. Но окончательно надежда умерла лишь тогда, когда они дошли до позиций. Да, в начале боя тут стояли рыцари - вон отпечаток копыт, вон примятая трава и клок рыцарского плаща на кустах шиповника. Но вскоре ушли - судя по всему, к лагерю. Что толкнуло их на невыполнение приказа, хуже, на предательство? Ведь раньше они и воевали, как полагается рыцарям - яростно и умело... За четыре дня Моррест узнал их достаточно, чтобы понять: уйти их мог заставить только приказ. Но чей? Уж не протрезвевшего ли внезапно принца Оле?