Чтение онлайн

Паренёк ошалело кивнул. Лоренц, медленно выдохнув, чтоб унять дрожь в пальцах, перехватил привычным уже движением трость и поковылял к выходу из дома. С каждым днём у него получалось ходить всё быстрей и быстрей; хотя, конечно, со здоровым мужчиной он скоростью помериться не мог. Нога всё ещё болела при каждом шаге. Хорошо, что на плече и шее ранения были не такими глубокими… он коснулся розового следа от клинка на щеке. Как теперь на него будет смотреть его любимая? Катарина, конечно, улыбнётся и скажет, что он по-прежнему красив и благороден; а шрам – след тяжёлого боя, и теперь она будет гордиться им ещё больше. А Аннет, которая могла ответить ему честно и искренне, без этого напускного дворянского лицемерия? Она, верно, захохочет и велит ему пойти прочь с её двора. Её уже должны были выдать замуж. Он обо всём распорядился. Но неужели это значит, что они больше никогда не свидятся одни?..

На улицах было неожиданно многолюдно. В сторону управы шла целая толпа народу. Со многими Лоренц знакомился вчера: и Августина, и Алек, и Юс, и бортник с семьёй, и старший конюший. Навстречу прошла Марта; встречные ей чуть кланялись, что-то спрашивали, а она в ответ качала головой.

– Не успела? – тихо спросил Сиятельство. Та вновь покачала головой и коснулась переносицы.

– Перед самым уходом её прибыла, – прошептала женщина. – Хотела ей хоть воды подать, так она при мне последний раз и вздохнула. Всё улыбалась и супруга своего ждала. Ничего, свидятся скоро… проведут по ней службу, и встретятся тут же… вам бы тоже в храм сходить, почесть выразить. Деревенские смотрят.

Они и правда следили. Чужой староста, городской богатей. Так и не приняли его деревенские, зазвучал в голове чужой голос. Нет никакого выбора. И мальца надо поддержать.

– Спасибо. Я поговорю с Благородиями, – едва слышно ответил Лоренц. – И в храм подойду, разумеется. Не теряйся. Мне будет нужна твоя помощь после службы.

Марта низко поклонилась и неспешно пошла дальше, в свой лекарский приют. Юноша обернулся: из дома вышел один из таких же хромых постояльцев, и дверь закрылась. Все знахари остались внутри, чтоб не бросать своих подопечных.

– Сиятельство?.. – Фрол вышел из управы, остановился перед Лоренцем и всхлипнул. – Вы к нам ведь, да? Или по делам?

– Иди сюда, – велел тот и, чуть кряхтя от боли, присел на землю. Едва мальчишка неловко ткнулся в него лбом, Лоренц крепко сжал его в объятиях.

– Держись, Фрол, – прошептал он. – Ты со всем справишься. Помни, что совсем скоро сам станешь управлять этим местом. Тебе нельзя расстраиваться. Долг важнее чувств.

Впереди тихо кашлянули. Юноша поднял глаза – перед ним стоял Юлек. В руках он привычно теребил платок, лицо его было печальным.

– Я распорядился на кухне, – сипло сообщил он. – Монах сейчас закончит молитву, придут эти из лекарей, омоют тело, а мы пока можем отправиться в храм. Дворовые подготовят место в склепе. Хорошо, что всё было загодя готово, да… буду рад видеть вас на прощании.

– Всенепременно, – прошептал Лоренц, погладив Фрола по вьющимся волосам. Тот только хлюпал носом и молчал. – Пойдёмте. Столько народу собралось… любили вашу матушку, да? – он встал. Мальчонка остался стоять рядом, держась за его штаны.

– Не то слово, – Юлек вздохнул и махнул рукой в сторону храма. Толпа послушно побрела по дороге. – У меня будет к вам важное дело завтра поутру, ежели не возражаете. Сегодня-де, верно, не до того будет, да. Хотя можно и сегодня, коли вечером встретимся.

В храм пустили не всех: простые и дворовые остались стоять снаружи, тихо шепча слова молитвы. Внутри были лишь те, кто был знаком с покойной лично: от деревенских богатеев до той самой несчастной заплаканной Анешки. Лоренц огляделся – у дальней стены были знакомые носилки, прикрытые простынёю; на них лежал меч с тем самым вепрем на навершии.

«Хотя бы ты нашёл здесь последнее пристанище», – он поднял пальцы ко лбу, – «я отправлю тебя домой сразу, как только смогу. Мне ещё так много предстоит решить… жаль, что теперь я должен обходиться без твоей помощи. Господин Юлис остался в Кипрейке, рядом со мной лишь необразованные рядовые, да несколько человек из деревни, где самый умный, да простит меня Всесветный за эти мысли, женщина, что нас лечила». Лоренц даже не пытался вспомнить обращение за усопшего: всё равно он не был знаком с госпожой, и к его мыслям бог не сможет прислушаться. Ему, верно, надо было остаться снаружи, как конюхам и торгашам. Всё, что его занимало – чтоб служба поскорей закончилась, чтоб Марта пришла и осмотрела тело Олафа, и чтоб при нём всё ещё был вражеский нож. Мысль о том, чтоб снова пойти в овраг, казалась ему невыносимой. Перед глазами снова встали вывернутые плечи, и осколки костей, и муравьи, растаскивающие окровавленные травинки.

Люди принялись медленно расходиться. Он заметил Августину, которая подошла к алтарю, зажгла одну из свечей и быстрым шагом направилась к выходу. За ней прошли ещё несколько женщин в одеждах побогаче. Юлек поднял Фрола, чтоб он тоже смог зажечь огонь на высоком мраморном столе. Сам он ничего делать не стал, только шептал что-то тихо и касался пальцами лица. Анешка так и осталась стоять на месте, опустив голову. Похоже, она общалась с госпожой куда больше, чем её родные.

– Ваше Сиятельство? – тихо позвал староста, оставив младшего брата сопеть около алтаря. – После погребения планировался ужин, приглашены-де все знакомые матушки. Если вы найдёте время и силы, буду рад вас там видеть, да.

– Благодарю… – пробормотал Лоренц, не отрывая взгляда от пляшущих огоньков на мраморе. – Я подойду чуть позже. Хотел помолиться за своего слугу, – он кивнул в сторону носилок. – И потом мне нужно поговорить с Мартой. Прибуду сразу, как смогу.

– Будем вас ждать, – улыбнулся Юлек. – Пошли, мелкий, – бросил он младшему, – хорош реветь. Оставь слёзы на вечер.

Отвернувшись, чтоб не смотреть в детские заплаканные глаза, Лоренц медленно опустился на колени. Вместо заученных слов молитвы по усопшему он вспоминал их беседы, охоту, тренировки и дни в лагере. Запах хвои и бережно поправленная рука на кровати. Закончите это, господин. Не играйте в глупое благородство. Именно сейчас он, кажется, понял, что тогда хотел сказать Олаф. Глупое благородство… тот десяток монет в кабаке ведь не был искренним желанием поблагодарить деревенских. Так было нужно. Так было правильно. Не потому, что они помогли, а потому, что он был выше. Успокоить Фрола, ободряюще похлопать по плечу Анешку, похвалить знания Марты было намного более искренне и благородно, чем кинуть на стол несколько золотых. Наученный господин умер вместе с Лавром. Теперь остался только сам Лоренц, настоящий, а не тот, которого вышколили на уважение и напускное великодушие.

Медленно поднявшись на ноги, он подошёл, чуть шатаясь, к алтарю, и поджёг последний фитиль. Всё. Теперь – всё. Теперь можно звать Марту. Да простит его госпожа за свечу по чужой душе. Он ведь даже её имени не знал. Юноша повернулся к выходу – в зале не осталось никого, кроме послушников и Марфуши, которая подметала пол от листьев и земли. Лоренц вздохнул в облегчением: неуместные беседы о покойной ему вести не хотелось.

На улице уже стемнело, и с неба посыпались первые колкие снежинки. Зима в степи была жестокой, холодной и сухой. Он укутался в свой камзол поплотнее. И это ещё в деревне, где можно укрыться от пронизывающего ветра! А каково сейчас в лагере, который не стали распускать на зимние месяцы? Как сейчас шагают ночные караулы, пасут замерзающих лошадей, готовят еду прямо на улице?.. он вспомнил письмо, что пересказал ему Юлек. Вернуться в лагерь сразу, как встанет на ноги… Олаф был прав: пока Лоренц не начнёт ходить без трости, смысла ехать нет. Он отчаянно не хотел сидеть, сложа руки, пока его люди замерзают в сотне вёрст от него; но и становиться обузой для солдат он не желал. Стоит, верно, поговорить с теми, кто ещё не уехал обратно в лагерь.

На улице почти никого не было. Деревенские сидели по домам, кто повыше – пошёл на прощальный ужин в управу. Пара караульных бродили по дорогам, спрятав нос в шерстяных высоких платках. Знакомый уже бортник помахал ему и кивнул на бутылки в его руках. Та самая прачка стояла около входа в кабак и ругалась на нищего в грязной накидке, чтоб тот шёл своей дорогой и не пачкал ей стираные половики. Из-за угла дома напротив вышел незнакомый ещё Лоренцу человек с длинной светлой косой и направился в сторону от управы, по небольшой улочке у фуражного амбара. Оступившись у лестницы, он выронил на дорогу небольшой свёрток, но даже не заметил потери.