Чтение онлайн

Голос Мэдисон дрогнул, в глазах блеснули слезы. Я наклонился и обнял ее. Она не издала ни звука, но что-то влажное просочилось через воротник моей рубашки. Краем глаза я заметил появившегося у двери Бхавина. На нем была рубашка поло и слаксы. Он посмотрел на нас, фыркнул неодобрительно и исчез в кабинете. Мы еще немного посидели обнявшись, потом я поцеловал Мэдисон в щеку, вернулся на свое место и помахал ей на виду у Бхавина. Новый генеральный раздраженно развел руками и метнул в меня карандаш.

Рынки продолжали расти. Бумаги с данными по инвестиционным банкам вопили об одном и том же: покупать! — покупать долги «Форда», «Дженерал моторе» и «Крайслера». Надбавки за риск, выплачивавшиеся нам по результатам инвестиций в эти компании, ежедневно падали, а рынки ценных бумаг шли вверх, представители инвестиционных банков, колумнисты влиятельных газет и мудрецы из «Блумберг-ТВ» и Си-эн-эн в один голос говорили о бесконечности рынка спекулянтов, тысячелетии экономической экспансии, мире, где само слово «рецессия» [15] почти выйдет из оборота и будет ассоциироваться с людьми в старомодных пальто и сюртуках, что простаивают, залитые черно-белым полусветом, в очереди перед обанкротившимися банками. Поскольку доходы падали, нам оставалось лишь идти на еще больший риск, занимать у банков, которые отчаянно старались всучить нам деньги и удвоить, а то и утроить наши ставки по инвестируемым компаниям.

Суммы были абсурдные. Я мог легко, в один присест, взять до двадцати миллионов фунтов по автоматически возобновляемому кредиту, открытому мне в «Беар Стернс». На утренних встречах я в общих чертах излагал, как планирую потратить добытое. Мы собирались к восьми в переговорной. Яннис макал миндальный круассан в старбаксовский латте, Мэдисон закидывалась эспрессо. Катрина тайком дула в сложенную ладошку, проверяя, рассеялся ли за ночь запах джина. Баритон поедал приготовленный женой и припасенный для ланча сэндвич с ветчиной, сыром и солеными огурцами — десять минут девятого поутру. Лотар рисовал хитрые загогулины космических станций и спутников на своем «блэкберри» и в блокноте, а Бхавин приносил короткую клюшку для гольфа и один за другим со свистом отправлял мячи через весь зал по специально выстроенному узкому коридору между цветочными горшками. Я докладывал о поступающих из Штатов позитивных сигналах ГДР, [16] о том, что потребительский долг не так страшен, как его представляют, что располагаемый доход намного выше, чем когда бы то ни было, что Американская Мечта становится явью при дешевой ипотечной задолженности. С искренностью раскаявшегося грешника, стыдящегося своего неверия в мощь великой американской экономики, я приводил мнения финансовых экспертов, обещавших светлое будущее. И все соглашались, довольные тем, что то, о чем читали, подтверждает воодушевленный проповедник. Соглашались и с радостью давали добро на более высокие допуски, большие риски, большие кредиты.

Возражала только Мэдисон. Может, пыталась культивировать имидж инвестора, что прет против рынка, возможно, старалась доказать Бхавину, что он ошибся, продвинув меня, а не ее. Я рассматривал эти высказывания как нападки на меня лично и реагировал соответственно. Мы снова отдалились, и я, зная, что остальные на моей стороне, просто затыкал ей рот. Куда легче и проще было принять настроения рынка, разделить общий оптимизм и поверить во всесилие ФРС, [17] Банка Англии и крупнейших инвестиционных банков, в их способность вести нас к будущему, где ждут роскошь и комфорт. Когда Мэдисон, как какая-нибудь школьница, поднимала руку, я неизменно доводил выступление до конца и лишь тогда с тяжким вздохом обращался к ней:

— Да, Мэдисон?

— Думаю, Чарлз, твои цифры не точны. Ты скорректировал доход по арендной плате? Учел возможность спада? У тебя все в таких розовых тонах…

— Разумеется, я все скорректировал и все учел. Я даже проверил на прочность пессимистические прогнозы самих компаний. Иногда бывает, что все на самом деле настолько хорошо, насколько кажется. И вообще, учитывая рост потребления в Китае и Индии, я думаю, что мы ведем довольно консервативную политику.

— Но они же по-прежнему зависят от Штатов. Что, если случится рецессия? Как можно десять лет вкладываться в одни и те же бонды? Скажи честно, неужели ты можешь заглянуть так далеко в будущее?

— Разумеется, у меня нет магического кристалла, но я верю в глобализацию, верю в прогнозирование и фундаментальную силу американского потребителя. И, будем откровенны, Мэдисон, если компания обанкротится, беспокоиться придется о вещах посерьезнее, чем пятимиллионное вложение в старшую облигацию. [18]

И тогда Бхавин брал клюшку, запускал мячом в какой-нибудь цветочный горшок и выступал с комментарием, из которого следовало, что он верит в капитализм и рынок, и тот, кто разделяет эту веру, может работать с ним, а тот, кто не разделяет, может катиться ко всем чертям куда-нибудь на Кубу. Мэдисон опускала глаза, и мне становилось стыдно, но Катрина и Бхавин смотрели на меня с гордостью, и я бежал к своему столу — покупать, продавать, а заодно и заглянуть на веб-сайты «Паркера» и «Котсуолд-он-Стратт».

Из офиса мы — Яннис, Катрина, Бхавин и я — вываливались уже в весенние сумерки, когда память о свежести ушедшего дня хранил только ветер, что кружил над Беркли-сквер. Мы выпивали в клубном баре на северной стороне площади, членом которого Бхавин стал после вступления в должность генерального. Он проезжал сто ярдов до клуба на «мазерати» или «порше» и оставлял автомобиль на парковке с включенной аварийкой. Мы с Яннисом всегда продолжали тусоваться и дальше. Компанию нам нередко составляли Кристос и Энцо. Обычно шли либо в «Лонг Бар» отеля «Сандерсон», либо в «Мамиланджи» на Кингс-роуд и смотрели на застенчиво танцующих девушек и упивающихся на спор парней. Когда я время от времени приглашал в нашу компанию кого-то из эдинбургских знакомых или случайно с ними сталкивался, то с гордостью представлял моих новых друзей, Янниса и Энцо, довольный тем, что меня видят со столь заметными представителями евротрэшевой аристократии. Мы сидели за лучшим столиком, с бутылкой «Серого гуся» в ведерке со льдом, под облаком дыма от дорогих сигар. Иногда платить приходилось мне, но Яннис, похоже, понимал, что с наличными у меня туго, даже после повышения; порой они с Энцо немного цапались из-за того, кто будет платить, но при этом ни тот ни другой никогда не ставили меня в неловкое положение халявщика.

Энцо всегда имел при себе кокаин, и мы с Яннисом обычно по очереди сопровождали его в туалет. Помню, однажды ночью, в среду, я очнулся в такси: в голове каша, по подбородку стекает кровь — сосуды в носу лопнули, не выдержав учиненного над ними издевательства, — а меня унесло так далеко, что я ничего не мог с этим поделать; белая рубашка залита красным, а таксист смотрел на меня круглыми глазами, покуда я расплачивался и потом тащился к грязному полутемному подъезду, как чудище из японского ужастика.

Иногда нас с Яннисом приглашали партнеры из инвестиционных банков. Эти лебезили и всячески нас обхаживали, угощали чудесными винами и прекрасными блюдами, засыпали поздравлениями в связи с назначением и расточали комплименты, превознося репутацию фирмы, а также наше личное обаяние. Мы обедали в «Джей. Шики» и «Куальино», в «Зуме» и «Le Trois Garcon», где шокировали друг друга наглостью, заказывая винтажное шампанское к главному блюду и переходя сразу же к «Ch^ateau d’Yquem». И только в конце вечера, когда мы с Яннисом напивались и уже были готовы к походу по стрип-клубам и казино, а наши клиенты весь последний час пили исподтишка воду, разговор касался бизнеса. Только тогда кто-то из них упоминал сделку, ради которой нас и приглашали. Нам предлагали вложиться. Такой шанс выпадает раз в жизни. Они могли бы заглянуть на следующее утро. Или после обеда? Да, лучше после обеда. Дав обещание, мы уходили. Нередко, впрочем, инвестиционные договоры подписывались на месте, на спинах этих парней, и тем не менее даже такие сделки, похоже, приносили прибыль, к тому же мы всегда могли отказать, если наш собственный анализ не совпадал с той розовой картиной, что рисовали банкиры. Впрочем, выводы аналитиков мы читали редко — в нас глубоко засело чувство рынка и удачливость. Мы были супергероями. Мы были непобедимы.

Между тем компания уверенно росла. Мы стали в ряд крупнейших хедж-фондов столицы. Пенсионные фонды, целевые фонды университетов, суверенные фонды [19] быстро развивающихся азиатских экономик — все спешили отдать свои деньги «Силверберчу». Поток наличности казался бесконечным, и Бхавин метался от одной встречи к другой: утро в Катаре, обед в Гонконге, возвращение и ланч с председателем. Фондовая биржа била рекорд за рекордом, и цена наших инвестиций росла громадными рывками, похожими на прыжки идущего на нерест лосося.

Каждый день начинался с отчета о прибылях и убытках, поступавшего по электронной почте из нашего бухгалтерского отдела, и Яннис, приходя в офис, в первую очередь просматривал его. По утрам, когда я собирал графики и доклады аналитической группы, готовясь к летучке, Яннис заглядывал через перегородку и кричал:

— Сколько поднял, Чак? Ты как там сегодня? Делаешь деньги, брат? Я в этом месяце взял три миллиона.

— Неплохо, Яннис. Неплохо. У меня сегодня восемьдесят тысяч. За месяц выхожу на полмиллиона. Тише едешь — дальше будешь. Главное — с ритма не сбиться. К концу года я тебя догоню.