Круглая молния
Шрифт:
— Телочка, телочка, — засмеялась Надежда, — кормилица…
Стали думать, как назвать новорожденную.
— Лысуня, — предложила Надежда.
— Иди ты со своей Лысуней, — сказала Марина. — Надо что-нибудь посовременней. Фантазия, например, или Акселератка.
Подошел скотник Никита.
— Ишь, какая красавица. Рекордсменкой будет. В Москву вместе поедем. На выставку.
— Понравилось, — подмигнула товаркам Марина, — в одной клетке с быком сидеть. И чтоб тебя люди разглядывали.
— А что? Интересно! — засмеялся Никита. — Они нас разглядывают, а мы их. Кого я только там не перевидел! И белых, и черных, и желтеньких. Как яичко на пасху. А уж одеты! Не то, что вы — каждый день все в тех же халатах. Тьфу, смотреть на вас и то муторно!
— А то ты красавец! Да твой бык и то красивше тебя!
Надежда не слушала их перебранку, торопилась управиться с дойкой.
«Вот нескладеха, — запоздало корила она себя, — не взяла с собой Катьку. Она бы мне скоренько помогла. Да и теленочка хотела поглядеть. А теперь обидится: дескать, нарочно спать заставила…»
Мысли ее были суетливые, перескакивали с одного на другое, а руки тем временем делали свое дело: закрепляли соски, включали аппараты, сливали молоко в бидоны. Молока было много, и Никита, видя, что Надежда не справляется, подошел к ней:
— Давай подмогну, а то надорвешься, мужик любить перестанет.
— У тебя одно на уме. Седина в бороду, бес в ребро…
— Гляди, Надежда, пока ты с коровами возишься, как бы твой Иван к молодой не переметнулся.
— По себе судишь, Никита? — обожгла его взглядом Надежда.
— А хошь бы и по себе! Я тебе так скажу: как нашему брату за сорок перевалило, дюже мы охочи до молодого тела…
И он облапил проходившую мимо Марину. Та, недолго думая, хрястнула его кулаком:
— Думаешь, раз меня мужик бросил, то и лапать можно? Я тебя как лапну, что и лапалки отобью.
— Ничего, — потер скулу Никита, — зато пенсию хорошую назначат.
— Это за что ж тебе пенсию?
— А как же? На рабочем посту, стало быть, производственная травма.
— Ну, и шут ты, Никита…
Возвращалась Надежда с утренней дойки совсем раздосадованная. Разбередил ей душу Никита: «Как нашему брату за сорок перевалит…» Неужто и Ваня такой же? Да ведь и то рассудить: не пара она ему, ох не пара. И годами постарше, и умом потяжельше. Да и грамотенкой послабже.
Всю жизнь это мучило ее, терзало, хоть раньше Надежда над этим реже задумывалась. Говорят, мужику от бабы что нужно? Чтоб любила жарко. Нет, мало, видать, любить, еще что-то нужно. А что — Надежда не знала. Только чувствовала: не тянет к ней больше Ваню, не тянет. Вторую неделю на диване спит. Может, и вправду кто-то у него есть?
От одной этой догадки все похолодело внутри у Надежды, а глазам, наоборот, сделалось жарко. Она подставила лицо ветру, чтоб обдувал разгоряченные щеки, сушил непрошеные слезы.
«Не смей так думать о нем! — твердила она себе, но через минуту, забываясь, опять думала: — Раньше вон какой ласковый был. А теперь? Что теперь? Годы не те. Да и устает он, выматывается. Уставшему какие ласки? Наденькой звал… В ухо любил целовать…»
— Бессовестная, — стыдила она себя вслух, — о чем вспоминаешь. Ну, было и прошло. Каждому овощу свой срок. Хорошо хоть, что было. Так что не жаловаться, а спасибо судьбе говорить. В ножки ей кланяться…
3
Ничего нельзя предугадать заранее. Правда, вчера, возвращаясь с планерки — во время жатвы планерку перенесли с утра на вечер, — Иван Макарович заметил небольшое, выплывающее из-за леса облако. Может быть, он и не обратил бы на него внимания — облако не туча, если бы не странный его цвет — темно-лиловый, как жар потухающего костра. Подивился, глядя на облако: «Красота-то какая!» А что эта красота может обернуться бедой, и в мыслях не было…
Жатва шла своим чередом: уже убрали комбайнами шестьдесят гектаров озимых, гектаров сорок сжали жатками, и рожь доспевала теперь в валках. Погода стояла отличная. И вдруг…
Иван Макарович спокойно завтракал, просматривая непрочитанную вчерашнюю газету, и тут услышал затарахтевший под окном мотоцикл. Бригадир третьей бригады пожаловал.
«Что там еще случилось?» — забеспокоился председатель, потому что знал: Захарыч — мужик обстоятельный и зря, да еще в такую рань, беспокоить не станет.
— Заходи, чем порадуешь? — пригласил бригадира.
Но Николай Захарович, прежде чем войти, долго топтался на пороге, обмахивая веником заляпанные грязью сапоги.
— Да заходи, что ты там возишься!
Николай Захарович ступил через порог, снял кепку. Вокруг головы у него топорщился венчик седых волос, отчего голова напоминала одуванчик.
— Беда у меня, председатель. Градом весь озимый клин побило.
— Каким градом? — не поверил Иван Макарович. — Что вчера, что сегодня — чистое небо.
— В том-то и дело. Полосой прошел. Как ножом срезал.
— Когда?
— Видать, ночью. Ты вчерась видел — облако на закат плыло? С него небось и полоснуло. Весь клин. Гектаров двадцать.
— А яровые?
— Не зацепило. Стоят.
— Ладно, сейчас доскочим, поглядим.
— Что глядеть? — уныло произнес Николай Захарович. — Я уже все выглядел. Лежит рожь, будто косой подрезанная. Ты не глядеть, Иван Макарович, а давай-ка мне лучше Федора Драча, потому как моим механизаторам там не справиться.
— Заболел наш Федор.
— Тогда ребят его отряжай.
— Значит, ломать весь график? Сколько раз я тебе говорил: отдавай своих механизаторов на курсы повышения. Все их выгораживаешь: ездить, дескать, далеко. А как что, так плачешься…
— Не дашь? — Венчик на голове Николая Захаровича взъерошился, как гребень у петуха перед дракой.
— Нету у меня людей, понимаешь!
— Ну, гляди, Макарыч, как бы потом не раскаяться.
Бригадир натянул на голову картуз с длинным лакированным козырьком, не спеша надел кожаные перчатки.
— А ты что — вроде грозишься? Да что ты мне сделаешь?
Николай Захарович уже заводил свой мотоцикл.
— А вот скажу своим девкам, чтоб за ваших ребят замуж не шли.
— И послушаются?