Чтение онлайн

До сих пор не объяснено, почему кряква иногда делает гнездо и выводит детей в поле, на сухом лугу, почти на километр от воды, к которой потом ведёт их, измученных, по открытому месту. От охотников приходится слышать, что утки поступают так в годы, когда ожидается очень высокий паводок (чтобы гнездо не затопило). При таком тяжёлом путешествии утка может растерять всех детей, стараясь отвести беду единственным своим нехитрым способом — притвориться больной или раненой. К воронам и луням присоединяются и лисицы, а то и кошки, и собаки ближней деревни — неожиданная лёгкая добыча.

Иногда кряква гнездится на деревьях, в старом гнезде вороны, пустельги или сороки, а то и в дупле. Лёгкие пуховички, обсохнув, сами прыгают с дерева на землю. Некоторые натуралисты, однако, сомневаются в безопасности такого полёта, считают, что утка сама переносит утят в клюве. Известно же, как самка вальдшнепа переносит детей в лапках в случае опасности. И встревоженная самка козодоя во рту переносит яйца.

Чирок-свистунок — самая малая наша уточка, до двухсот граммов весом. Но число их в тех же местах, где гнездятся кряквы, значительно больше. Образом жизни и яркостью наряда селезней чирки напоминают крякву. Одомашнивать их не пробуют из-за очень уж малого роста, но промысловое их значение даже больше, чем кряквы.

Попалась мне маленькая книжка современного французского писателя Жака Лякарриера «Путём-дорогою». Не торопясь, он прошагал Францию с севера на юг, смотрел, слушал, думал. Что же его особенно поразило? Мёртвая тишина лесов, не только вдоль проезжих дорог, но и узких нехоженых тропинок. Молчат леса и перелески во Франции. Молчат, потому что неутолённая жажда охотников, за отсутствием настоящей дичи, переключилась даже на мелких певчих птичек: трясогузку, зарянку, а то и соловья. Ведь древние римляне на роскошных пирах лакомились знаменитым блюдом из соловьиных языков. Так почему же современному французу не закусить целой тушкой маленького певца? И закусывают. Да так усердно, что в лесах уже не только пения отцов, а и голодных криков птичьих детей не слышно: кричать некому.

Не безмолвен, полон жизни наш лес. Птичьи хоры в мае и июне веселят нашу душу. Не все птенчики выглянули из своих скорлупок, и их отцы пока не кормильцы, а ещё певцы.

Но скоро день начинает убывать. Немного, всего на две минутки становится меньше день, длиннее ночь, пока…

Две минуты, казалось бы, кто их почувствует? Природа. Ей календарей не нужно. Прислушайтесь: ещё светло, а трудяга дятел уже стучать перестаёт, и даже хлопотливые синички начинают раньше пристраиваться к ночному покою. Медленно, неохотно день уступает место сумеркам, догорает заря. На темнеющем небе одна за другой засветились звёзды, и вот уже крадучись из соседнего болотца пробирается вверх, цепляется за кусты туман.

Но кто засыпает, а кто и просыпается. Не звёзды на землю упали, тихими огоньками в траве загораются светлячки, молчаливый призыв, кому нужно — поймёт. Этот свет — одна из неразгаданных пока загадок природы. Ивановым червячком называется самка нашего светлячка. Бескрылая, действительно напоминающая личинку. На конце брюшка её и находятся удивительные светящиеся клетки. Люциферин (несущий свет) наполняет их. Окисляясь кислородом воздуха, он светится. Непременно присутствует и особый фермент — люцифераза. Сам он при этом не изменяется, но без него света нет. Холодный, таинственный свет. Нагревает ли он «червячка»? Нет, всего два процента его превращается в тепло, девяносто восемь — в свет.

Сравните этот таинственный свет со светом нашей электрической лампочки. Если тронуть её рукой, обожжёт. И не мудрено: всего четыре процента энергии в ней превращается в свет, девяносто шесть нагревают воздух и саму лампочку, что её только портит. Далеко ещё нам до тонкой работы природы!

Темнеет. «Светлячиха» выбирается из укромного уголка на травинку повыше. Пора зажигать фонарик. У многих видов светлячков фонарик зажигается и гаснет по нескольку раз с определёнными интервалами. Крылатый кавалер узнаёт по этому даму своего вида. А в тропиках самки некоторых видов собираются сразу сотнями и загораются и гаснут одновременно, как по незримой команде. Незабываемое зрелище!

Не любо солнцу с землёй расставаться. Июньские сумерки самые долгие. Но наконец «долгий день покончил ряд забот», уже с тихим писком взметнулись лёгкие тени — летучие мыши вынеслись на охоту. И вдруг ещё чья-то тень, чёрные вырезные крылья хлопнули крыло о крыло, вираж и вниз, на нижнюю ветку сосны. Птица козодой, соперник летучих мышей по ночной охоте. Исчезла из глаз в одно мгновение, но тут же послышалось как бы лёгкое мурлыканье. Смолкло и снова мурлыканье. Это запел козодой, ему другой откликнулся — попоют, помурлычат, прощаясь с дневным отдыхом, и на охоту: детей кормить и самим закусить. Днём, при свете, козодой только случайно где вспорхнёт и тут же на ветку, не поперёк, а вдоль ляжет, с ней сольётся, рядом стоишь — не разглядишь. Ночью козодоя на ветке, пока не вспорхнул, тоже трудно разглядеть, но зажгите фонарик, и его глаза красным ярко засветятся, даже жутковато станет. Днём отец на ветке, мать на гнезде неподвижны, есть днём и ей не полагается. Даже если кто близко подойдёт к гнезду, и тут мать не двинется. Только зашипит, открыв пасть «до ушей», так что оторопь возьмёт. Чтобы осмотреться, ей и поворачиваться не надо: разрез глаз к затылку загибается: обзор 360 градусов. Но едва вечером она услышит голос своего (не чужого) козодоя, как срывается с гнезда — ночь коротка, пора! За день проголодались. Имя у этой забавной птички странное. Придумали же, будто коз доит, молоко сосёт. Его действительно можно увидеть около козы. Но молоко тут ни при чём: ловит вредных насекомых в то время, когда дневные птицы спят. Так полезную птицу ни за что обидели.

Июнь ещё во всей красе, но соловья уже не слышно. Смолкли и шумные дрозды, где есть горлицы — проворкуют, точно прощаясь. И потому особенно радостно услышать: всё ещё здесь наша птица флейта, золотая радость наших лесов — иволга. «Фиц-лиц-лиц», — повторяет самец свою короткую песенку, и хочется слушать её ещё и ещё в когда-то полном песнями, но уже затихающем лесу. Выросли и птенцы в своей хитро сплетённой лубяной колыбельке. Недаром любит липу иволга: из липового лыка сплетена основа гнезда, никакая буря его не сбросит. На редкость смела золотая птица: защищая гнездо, и сороку, и ворону отгонит, говорят, и тетеревятника не побоится. Но встречает врагов в стороне от гнезда, чтобы детей не выдать. Когда выберутся из гнезда осторожные птенцы, они поведут себя сразу по-другому: куда их молчаливость девается. Слётки то один, то другой презабавно и громко хихикают. Похоже, что разбрелись в разные места и дают родителям знать: «Не потеряйте нас!» А сами не суетятся и сидят неподвижно: «хи-хи-хи». Родители их слышат. Слышат, вероятно, и хищники. Но молодая иволга не яркая, она похожа на желтоватый поблекший от июльской жары листок. Сиди — не шевелись. А если опасность и правда близка — тревожный сигнал матери — и хихиканье умолкает, Слёток невидим и неслышим. Хорошие родители иволги. Много вредных гусениц. и личинок пилильщиков скормят они своим детям в гнезде и молодым слёткам, пока те будут готовы к первому путешествию в далёкую Африку. Полезны птицы-красавицы. Счастливого им пути!

Дятел, как никто, любит жить с удобствами. Тепла июньская ночь, дятел уютно устроился в дупле до утра. И в дождь лучше пересидеть, хоть и поголодать, но в собственной квартире, чем потом сушить мокрые пёрышки собственным теплом. О детях хлопочет больше отец, пищу носит даже чаще, чем мать, и, по некоторым наблюдениям, даже ночует не в отдельном дупле, а в семейном, вместе с птенцами. В весеннем хоре «кик-кик» дятла звучит не так уж музыкально, но всё же лучше, чем отчаянный требовательный крик почти взрослых детей. Родители им приносят до 300 раз в день полные клювы всякого лесного корма. Но голодный крик не смолкает ни на минуту. Отец и кормёжку начинает раньше матери, и за чистотой в гнезде следит лучше. А если скворцы в гнездо наведаются — скворечников не хватило, — то второй раз сильного клюва дятла попробовать не захотят. В холодную дождливую весну о дятле ходят слухи похуже. Малые беззащитные птички в гнездовое время на земле и в дуплах недаром его боятся: чего не сделаешь с голода. Но сейчас тепло, и голосистые птенцы уже выбираются из дупла, скоро и сами прокормиться сумеют.

Из синиц лучше всех знаем мы большую синицу. Это она зимой прибивается к человеческому жилью, в суровый мороз иногда стучит клювиком в застывшее окно, влетает в гостеприимно распахнутую форточку.

Но теперь зимняя стужа забыта, к человеческому жилью не тянет. Уже майские птенчики подросли, вот-вот на свободу из дупла запросятся, но ещё к этому не совсем готовы, а матери пора вторую кладку начинать. Что же делать? И бывает… птенчики сидят, а под ними яйца. Заботливая мать нашлась: снесла и ловко под птенчиков спрятала. Яйца греются, а она пока больших детей докармливает, вот-вот вылетят, место освободят.

Таких хлопотуний, как большая синица, поискать: она и лесную подстилку клювиком переворошит, и в каждую щёлку в коре заглянет, и клювом расколупает. Не хуже дятла выслушает, выстукает кору, на слух определит, не спрятался ли кто съедобный и можно ли до него добраться. Конечно, с дятлом ей силой не мериться, но если тот что-нибудь по небрежности бросит, обязательно подберёт. А на ветке часто висит вниз головой, как акробат, и осмотрит её и сверху и снизу. Только самые тоненькие веточки крапивнику и корольку оставит.