Чтение онлайн

— Тут глубоко? — осведомилась Примроуз.

— Около пяти футов шести дюймов. Ты умеешь плавать?

— Да. Но я предпочитаю море. В бассейнах полно бацилл.

Пожав плечами, Найджел проворно вылез и сел на парапет бассейна.

— Как поживает игротерапия? — спросил он.

— Игротерапия? Это что-то вроде того, чем заставляют заниматься психиатры?— Примроуз произнесла слово «психиатры» со всем презрением психоаналитика-фрейдиста.

— Я имею в виду твои записи.

На вялом лице девочки мелькнуло таинственное выражение, а ее рука непроизвольно скользнула к сумке. Покосившись на Найджела, она сказала:

— Я собираюсь провести с вами ассоциативный тест. Я буду говорить слово, а вы должны сказать первое слово, какое придет вам в голову. Вы...

— Да, я знаю, как это делается.

Примроуз вынула из сумки записную книжку, раскрыла ее. взяла авторучку и начала:

— Лето.

— Поле,— отозвался Найджел.

— Любовь.

— Ненависть.

— Жук.

— Навоз.

— Англичане.

— Лицемерие.

— Соль.

— Лорд Дансани.

— Что? — Примроуз прекратила записывать ответы Найджела.— Лорд кто?

— Дансани. Он был очень привередлив насчет соли, которую употреблял в пищу. Насколько я помню, каменная соль была единственной...

— Ладно, это не важно. Следующее слово — филе.

— Свинина.

— Утопленник.

— Горе.

— Мороженое.

— Горячий шоколадный соус.

— Макариос{18}.

Последовал:) куда более длительная пауза, прежде чем Найджел ответил:

— Борода.

Примроуз задала еще несколько вопросов, но только для формальности или с целью внушить разоблаченному агенту НФОК Найджелу Стрейнджуэйзу ложное чувство безопасности. Судя по выражению торжества на юном лице Примроуз, пауза после слова «Макариос» выдала его полностью. Найджел проклинал себя за эту невольную паузу, понимая, что теперь девочка будет повсюду следовать за пим и за любым, с кем он заговорит, так как Бентинк-Джоунс сказал ей, что па борту находятся два агента НФОК. Черт бы побрал этого типа и его дурацкие игры!

Спустя десять минут Найджел сидел в салоне за завтраком. Было только пять минут восьмого. Клер и епископ с женой еще не подошли. Найджел заказал апельсиновый сок и кофе и начал намазывать маслом лежащие перед ним на блюдце булочки. За другими столиками он заметил Джереми Стрита, читающего книгу, и Примроуз Челмерс с мужчиной и женщиной — несомненно, ее родителями,— которые выглядели слегка чокнутыми, что часто встречалось среди психоаналитиков, не важно, любители они или пет.

Появилась Клер. Она поцеловала Найджела и положила перед пим экземпляр «Журнала античной пауки». Найджел перелистывал его, пока не нашел то, что искал. Это была пространная рецензия на последний перевод Джереми Стрита — «Медею». Она разносила работу в пух и прах с холодной безжалостной враждебностью, насмешливым презрением и всем богатством научного арсенала, заставив Найджела покраснеть за злополучного переводчика. Рецензия была подписана инициалами «И. Э.». Неудивительно, что Джереми Стрит ощетинился при одном упоминании фамилии Эмброуз и изъял журнал из читальни. И если Ианта Эмброуз обходилась с трудами своих учеников в той же уничижительной манере, то было столь же неудивительно, что Фейт Трубоди побледнела, увидев ее па борту.

Услышав вскрик, Найджел поднял взгляд. Клер взяла со стола хлеб и едва не сломала о него зубы.

— Что это? — осведомилась она, бросив хлеб на стол.— Пемза?

— Греческий хлеб. Греки — крутые ребята. Лучше попробуй булочку.

— Ты их уже съел.

— В самом деле. Ладно, не важно. Лучше послушай.— Найджел негромко прочитал два последних абзаца рецензии «И. Э.»:

«К любому переводчику мы вправе предъявлять два минимальных требования: доскональное знание языка оригинала и рафинированное чувство языка перевода. Если бы мистер Стрит всего лишь продемонстрировал свое невежество в области современного прочтения текста, над которым он работал, то это было бы достаточно прискорбно. Но когда к невежеству добавлена небрежность, когда оплошности в синтаксисе, нелепые догадки и просто школьные ошибки делают перевод неудобочитаемым, когда к оригиналу подходят с недопустимыми вольностями, то даже самых сильных протестов становится мало. Что до обращения мистера Стрита с родным языком, то мы можем охарактеризовать его только как пренебрежительное. Версия, сочетающая избитые коллоквиализмы с самой безвкусной романтизированной фразеологией, подменяющая величие вульгарностью, трагедию — истерией и в результате превращающая Медею в провинциальную правонарушительницу, может нравиться необразованной публике, но принижает достоинства оригинала. В своем предисловии мистер Стрит разыгрывает целый спектакль относительно своей неприязни к «педантичности» ученых.
– Но Еврипид, очевидно, предпочел бы смирительную рубашку учености той отравленной рубашке, в которую облачил его мистер Стрит.

Мы имели возможность и ранее критиковать мистера Стрита в этом журнале. Одно дело — популяризировать классиков, другое — их извращать. Сегодняшние стандарты перевода — низкие во всех отношениях. И когда столь влиятельное лицо, как мистер Стрит, проделывает такую неряшливую и низкопробную работу, как его «Медея», то эти стандарты падают до невообразимого уровня. Мы можем только повторить слова Блейка{19} о сэре Джошуа Рейнолдсе{20} — «этого человека наняли унижать искусство».

— Весьма любезно,— заметила Клер после благоговейной паузы.— Она, кажется, не слишком его жалует, по так ли?

— До этого она подтверждает свои критические замечания указаниями на главу и стих.

— Ну, если бы кто-нибудь отозвался таким образом о моей работе, я бы его убила.

К восьми утра «Менелай» стал на якорь у Делоса, где ждали каики, чтобы перевезти пассажиров на берег. Вокруг царила атмосфера возбужденного ожидания; пассажиры расслабились и уже не обменивались формальными представлениями, прежде чем заговорить с незнакомыми людьми. Только французский контингент держался обособленной группой на прогулочной палубе. Найджел и Клер, стоящие у сходней, должны были сойти первыми.

— Доброе утро!— воскликнул мистер Бентинк-Джоунс, проталкиваясь к ним.— Нам повезло с погодой. Здесь часто бывает слишком большое волнение, мешающее высадке.

Матрос вручил каждому пассажиру карточку высадки, и вскоре они плыли к причалу в переполненном каике.

— Что это? «Комитет встречающих»?

Фигурки на причале, вскоре превратившиеся в мужчин, женщин и детей, демонстрировали свои товары — яркие шарфы, орехи, брелоки, рубашки из грубой ткани и сумки для покупок. Солнце свирепо поджаривало лишенный деревьев остров; вода у причала выглядела прохладной и темно-зеленой. Найджел заметил, как епископ Солуэйский купил и надел рубашку в бирюзово-белую горизонтальную полоску, придавшую ему пиратский облик.

Пройдя сквозь строй островных торговцев, пассажиры двинулись в направлении двух городов — греческого и римского, остатки каменных кладок которых покрывали всю землю в пределах видимости. На камнях грелись ящерицы, скрывавшиеся в щелях, когда шаги звучали слишком близко. Под ногами поскрипывала бурая выгоревшая трава, и было трудно поверить, что весной весь остров усеян цветами.

Никки вскочил на мраморную плиту и сделал жест уличного регулировщика. Когда подошли все оставшиеся, Никки объявил в мегафон, что сейчас состоятся две краткие лекции. Прославленный британский ученый, мистер Джереми Стрит, расскажет о мифологическом ^значении Делоса, а затем профессор Джордж Гринбаум из Йельского университета поговорит об археологических аспектах. После этого партия разделится на маленькие группы, которые будут водить по острову греческие гиды.

Путешественники разместились поудобнее, стараясь оказаться в тени сломанных колонн. Джереми Стрит, без шляпы, в синих парусиновых брюках и голубой рубашке, стоял на плите, ожидая, пока все угомонятся. Он отмахнулся от мегафона, предложенного Никки.

Каковы бы ни были его недостатки как ученого и переводчика, сразу же стало ясно, что Джереми Стрит — отличный лектор. Его голос четко доносился даже до самых отдаленных от него слушателей. Он говорил без бумажки, без запутанных отступлений, без тени смущения. Его тех- пика вызывала восхищение, думал Найджел, подобно дикции первоклассного певца, ибо это было мастерство, не привлекавшее к себе внимания.

— Мы находимся на священном острове,— начал Стрит,— легендарной родине Аполлона и Артемиды. Легенда представляет собой попытку человека, еще не знакомого с наукой, объяснить мир, умилостивить таинственные силы природы. Чем являлось это многостороннее божество — Аполлон — для тех, кто создали его вследствие своих страхов, нужд и желаний?

Под звуки завораживающего мелодичного голоса Найджел окинул взглядом аудиторию. Все были захвачены лекцией. Только Ианта Эмброуз, прислонившаяся спиной к холму, вносила диссонирующую нотку. С презрительным и недовольным выражением лица она пощипывала рукой сухую траву. Возможно, это было результатом недавнего прочтения ее статьи о стритовском переводе «Медеи», но Найджел видел на лице Ианты нечто большее, чем обычный скептицизм,— ревность, едва скрытую презрительной миной, а может быть, и безжалостную враждебность. Ему внезапно показалось, что она собирается устроить сцену и наброситься на лектора.