Чтение онлайн

Когда на трон в 361 г. пришел Юлиан, его отношение к христианской вере во многом определялось впечатлением от постоянных ссор в рядах ее сторонников, «поскольку он знал из опыта, — как писал Аммиан, — что ни один дикий зверь не является таким врагом людям, как большинство христиан в своей смертельной ненависти друг к другу». Валентиниан I, хотя официально христианство было восстановлено, оставался терпимым как к «еретикам», так и к язычникам. Но Грациан и Феодосии I под влиянием Амвросия изменили эту политику.

В 380 г. Феодосии I неожиданно издал очень жесткое постановление, осуждающее ереси. Годом позже он распорядился передать все церковные здания еретиков католическим священникам по его выбору. В течение оставшихся четырнадцати лет своей жизни он издал семнадцать других законов против инакомыслящих разного толка. Соотношение числа законов против ересей и против язычников было пять к одному. Самым замечательным из них благодаря ощущению неуверенности, заполнявшему его, был эдикт, практически повсеместно запрещавший дискуссии на любые религиозные темы. Таким образом императоры пытались, хотя и абсолютно тщетно, лишить современников одного из их любимых занятий.

В 407—408 гг. ересь была вновь объявлена преступлением, «поскольку оскорбления священной религии наносят вред всему обществу». В это же время всех некатоликов перестали допускать ко двору, хотя на следующий год Гонорий был вынужден ослабить эти запреты, поскольку оказалось невозможным отлучать или принуждать каждого германца-арианина. Но в 410 и 415 гг. вышли следующие эдикты, вновь осуждающие и ограничивающие всех еретиков. Священники, которые могли гордиться такими единоверцами, как Амвросий, Иероним и Августин, не позволяли правительству терпеть отступников, и все три выдающихся мыслителя продолжали метать громы и молнии на таких преступников.

Мы проследили, как Августин, после долгого и тщательного обдумывания пришел к выводу о правильности требований к светским властям подавить язычников силой. Но еще большую часть своей жизни он провел, призывая к подобным действиям против ересей. Он был убежден, что их приверженцы навсегда обречены гореть в аду. Для него, как и для императоров, могла существовать только единая церковь. А те, кто оставался за ее пределами, как бы красноречиво они не называли себя христианами, были вне Тела Христова.

Вначале Августин отвергал использование силы против еретиков, как он отвергал это ранее и по отношению к язычникам. Но позднее, после долгих размышлений, он изменил свое мнение, поскольку «познал их потенциальную нечестивость, и то, что они могут получать выгоду от существующего порядка. Таким образом он пришел к вере в насилие, убедив себя, как он убеждал себя относительно язычников, что государству следует заставить еретиков принять истинную веру. Он объяснял теперь, что метод принуждения очень похож на принятие лекарств упирающимся пациентом, а потому может даже рассматриваться, как истинное проявление любви, поскольку «любовь с суровостью» лучше, чем «предательство с извинениями». Отдельные граждане не могут превзойти императоров со всем им мощным репрессивным аппаратом в деле служения Богу. В письме к Вин-центу, епископу Картены (Тенес) в Мавритании Цезаренс (Алжир), он убедительно разъясняет причины изменения своей позиции.

…Вначале мое мнение было таково: никого нельзя принуждать к единству с Христом, мы должны действовать только убеждениями, бороться только аргументами и побеждать только силой логики, если только мы не хотим, чтобы настоящие еретики притворились, что они стали католиками.

…Но это мое мнение было изменено не словами тех, кто был против, а убедительными примерами, которые они могли привести. В первую очередь моему мнению был противопоставлен мой собственный город, который, хотя и был когда-то на стороне донатизма, пришел к союзу с католиками из страха перед имперскими эдиктами. Я понял, что к этому случаю хорошо приложимы слова из Библии: «Дай возможность мудрецу, и он станет еще мудрее».

Но «возможность» была нечто иное, как благозвучное определение насильственного правления (Приложение 1).

Позднее, в книге О граде Божием, Августин добавляет парадоксальное оправдание, гласящее, что те, кто действительно может назвать себя жертвой, вовсе не являлись еретиками, а были такими же правоверными, как и их гонители — поскольку само существование таких грешников заставляло лояльных христиан «переживать гонения — но не плотью, а сердцем». И затем этот псаломопевец говорит: «Сколько скорби в моем сердце», — но не «в моей плоти». Но все это не помогло еретикам, к которым правительство, согласившись по политическим соображениям с теологическими аргументами Августина о принуждении, теперь прибегало к силе, чтобы загнать их в общий строй.

Эта систематическая, активная нетерпимость была чем-то до тех пор неизвестным в средиземноморском мире. Она отражала рост догматизма, который, в свою очередь, отвечал падению рациональной интеллектуальной деятельности. Августин сам себя поставил на переднюю линию движения нетерпимости. Благодаря своему красноречию и влиятельности он был провозглашен князем и патриархом гонителей. Он был также объявлен предтечей и первым теоретиком испанской инквизиции. Так уж сложилось, что поскольку он жил за морем, в Северной Африке, а не в центре, он не стал великим инквизитором всего римского мира. Но и в этом случае велик был вред, нанесенный насилием, которое он одобрял и восхвалял. Вольтер и Гиббон были правы, когда называли вражду между христианами, а также между христианами и язычниками одной из причин крушения Империи.

Остается обсудить трещины в отношениях между христианскими властями и членами двух других религий, которых государство притесняло, религий, которые были ни языческой, ни христианской: манихеи и иудеи.

Манихейство и в наши дни является верой миллионов обычных людей, если только они об этом догадываются. Эта мощная доктрина держалась с третьего до пятнадцатого столетий, требуя от своих приверженцев абсолютной веры в различие между добром и злом. И то, и другое сосуществует вечно: исходя из этого манихейство поддерживает широко подспудно распространенное мнение о том, что раз мы не можем принять на себя ответственность Бога за деяния дьявола в этом мире, то, значит, в них виноват кто-то другой. Этот дуализм, известный как гностицизм (от слова gnosis — знание), восходит от Симона Мага, который упоминается в Деяниях Апостолов. Во втором веке новой эры дуалистические секты широко распространились на территории римских провинций. Они провозглашали, что мир и дьявол сотворены не Богом, а независимым создателем (Демиургом).

Но большинство этих сект в конце концов слились в манихействе. Символ этой веры, Мани, начал свою религиозную деятельность в 240 г. в Месопотамии. Сопоставляя вечные контрасты добра и зла со светом и тьмой, Мани основал тщательно обдуманную, хорошо организованную церковь, а его религиозные амбиции шли намного дальше даже всеимперского универсализма Константина и его церковности, поскольку он намеревался основать духовную общину, которая покорит весь мир. Менее чем за столетие его доктрины распространились по широким просторам римского мира; сменяющие друг друга имперские правительства, сперва языческие, а затем христианские, рассматривали рост влияния манихейства, как серьезную угрозу.

Диоклетиан, который преследовал христиан, ввел жестокие санкции также и против манихеев, явно рассматривая их как политическое оружие врагов Рима в Персии. Тем не менее их приверженцы появились уже и в самой столице, а вскоре распространились в Южной Галлии и Испании. Христианские императоры, относившиеся к ним так же непримиримо, как и их предшественники, судя по Кодексу Феодосия чувствовали определенное беспокойство, поскольку манихеи обращали в свою веру «лиц низших классов».

Они, по-видимому, действительно представляли определенную специфическую угрозу, если даже умеренный Валентиниан I не счел себя вправе включить их в общую программу веротерпимости, и издавал указы о необходимости конфискации их собственности. Именно в это время ряды манихеев пополнились их наиболее выдающимся новообращенным, Августином, чья девятилетняя преданность их взглядам поселила в его сердце присущее им отвращение к окружающему миру — но, после того, как он покинул манихеев, добавила остроты в его попытки обратить в истинное христианство всех тех, кто однажды встал на путь ошибочных и еретических доктрин, как это когда-то произошло с ним.