Чтение онлайн

Консилиум разных наук — явление, характерное для Института экспериментальной медицины, института многопрофильного, университетского типа. Под одной крышей объединены здесь отделы и лаборатории — нейрофизиологии, молекулярной биологии, эмбриологии, фармакологии, атеросклероза…

Как-то я спросил Бехтереву:

— Но атеросклероз совсем ведь не ваша область?

— Да, не моя. Как говорят англичане, «это не моя чашка чая».

— Генетика, эмбриология, фармакология тоже?

— Да, конечно.

— Какими же качествами должен обладать современный научный руководитель, вынужденный пить сразу из «нескольких чашек»?

Она задумалась.

— Хотите спросить, какого бы я желала иметь над собой директора, будь я рядовым сотрудником? Ну что ж… Во-первых, он должен знать любое «чужое» дело хотя бы настолько, чтобы не попасть под влияние людей, которые говорить о своей работе умеют красивее, чем работать… А во-вторых, я хотела бы, чтобы интерес чужим исследованиям не погасил у моего директора интереса к собственному труду… Это же так легко, так просто! Если твоя собственная научная работа не безумно тебе интересна, не безумно важна, то один раз дашь себе поблажку, другой раз дашь поблажку… Времени же постоянно в обрез. И все! Можешь себе-ученому заказывать пышные похороны.

Что же самое тяжелое и опасное для Бехтеревой-директора: разумно изо дня в день управлять всем огромным многолюдным институтом или же суметь в себе самой не погасить однажды Бехтереву-врача и Бехтереву-ученого?

Опубликовав очередную монографию, Бехтерева дала сотрудникам задание провести исследования, которые могли бы эту монографию… опровергнуть.

Я спросил ее:

— Не страшно было?

— Страшно, конечно… Но знаете, когда-то Жанну д’Арк спросили, есть ли у нее божья благодать. Она ответила: если есть, то она просит бога сохранить ее… Но говоря всерьез… Это всегда немножко страшно — выяснять, сохраняется ли еще в тебе благодать. Но как же иначе? Нельзя же это выяснить раз и навсегда, на всю жизнь. Приходится пытать себя ежедневно. А что делать?

Я стою на ступенях невысокого здания, облицованного белым будракским известняком.

Здесь, на территории Кубанской опытной станции Всесоюзного института растениеводства, в двухстах километрах от Краснодара, открывается Национальное хранилище семян мировых растительных ресурсов.

О том, что на нашей планете с катастрофической быстротой исчезают растения, все чаще и чаще пишут газеты, тревожатся ученые. Там, где еще вчера рос дикий картофель, колосилась старинная пшеница, нетронутыми стояли фруктовые деревья, сегодня тракторы вспахали землю, бульдозеры вырыли котлованы, выросли новые города, заводы, плещутся искусственные моря.

Когда-то американский ученый Харлан с фотоаппаратом в руках посетил многие страны мира… Сегодня его сын, ученый Дж.-Р. Харлан-младший, повторил маршруты своего отца. На снимках Харлана-отца — густые, непроходимые заросли. На снимках Харлана-сына — мертвая пустыня.

«Истощение наших биологических ресурсов может быть пагубным для будущих поколений людей, — предупреждает ФАО, специальная ботаническая организация при ООН. — Они не простят нам отсутствия ответственности и предвидения».

Чтобы потомки не обвинили нас в безответственности и близорукости, во всем мире работают сегодня специальные экспедиции. Спешат эти экспедиции, спешат, пока не поздно, собрать непрочную зелень планеты, поместить семена в специальные хранилища, законсервировать, спасти для нас и для наших потомков.

Хранилища эти называют генными банками. Потому, наверное, банками, что содержимое их дороже любого золота, невосстановимее любых денег.

На проведение экспедиций и строительство генных банков сегодня не жалеют никаких средств. Создана Национальная лаборатория длительного хранения семян в США, есть хранилища в Японии, в Турции, строится в ГДР.

Наш генный банк под Краснодаром будет самым крупным в мире.

Специалисты разных стран ждут его с нетерпением и надеждой.

Американский ученый Дж.-Р. Харлан-младший, тот самый, который повторил путешествия своего отца и с тоской видел пустыню там, где вчера еще шумела зелень, сказал о нашем хранилище: «Все больше и больше стран находится сегодня в зависимости от мировой коллекции советского института растениеводства. Работы этого института необходимы для существования всего человечества».

Почему именно мы?

Потому, что в основу нашего национального хранилища положена будет знаменитая, уникальная, богатейшая коллекция семян, собранная известным советским ученым Николаем Ивановичем Вавиловым и спасенная в годы ленинградской блокады четырнадцатью его учениками.

О четырнадцати сотрудниках Всесоюзного научно-исследовательского института растениеводства, которые в блокаду остались в Ленинграде и спасли от уничтожения вавиловскую коллекцию — десятки тонн зерна и тонны картофеля, — известно немало.

Об этом написаны воспоминания, рассказывали газеты и журналы.

В августе 1941 года два вагона, груженные коллекцией, двинулись на восток, в уральский город Красноуфимск. Но перед станцией Мга эшелон остановился: впереди дороги не было, Мгу захватили фашисты.

Состав оттянули назад, в Ленинград, и до зимы коллекция оставалась в вагонах. Сотрудники института каждую ночь попарно здесь дежурили.

Дальше так продолжаться не могло, и с помощью воинской части на грузовом трамвае коллекцию вернули обратно в институт, на Исаакиевскую площадь.

Начались девятьсот дней блокады.

Горстка из четырнадцати человек редела.

От голода умер хранитель риса Дмитрий Сергеевич Иванов. В его рабочем кабинете остались тысячи пакетиков с зерном.

За своим письменным столом умер хранитель арахиса и масличных культур Александр Гаврилович Щукин. Разжали мертвые пальцы — на стол выпал пакет с миндалем. Щукин готовил дублет коллекции, надеясь самолетом переправить его на Большую землю.

Умерла от голода хранительница овса Лидия Михайловна Родина.

В книгах, газетах, журналах написано о них с благодарностью и восхищением.

Да и можно ли по-другому?

Земной поклон им! Слава. Золото на мраморе.

И все-таки мало.

Мало только воспеть, только увековечить этих людей. Надо еще понять, как смогли они среди пищи умирать от голода. Какими силами. Что думали при этом, что чувствовали, что говорили.

Понять их психологию.

Американский журналист Джорджи Эйн Гейер в статье «900 дней самопожертвования», несколько лет назад опубликованной в журнале «Интернэшнл уайд лайф», спрашивает, почему ленинградские ученые за коллекцию заплатили жизнью: «Русский дух? Самопожертвование? Желание сохранить материальные ценности?»