Чтение онлайн

Одежда вся на ней, больше нет ни одного лоскутка. Юбка и кофта ситцевые, трусы. Ноги зимой обертывает портянкой, галоши старые, все это обвязывается бечевкой. С весны до осени при любой погоде - босиком. Есть старый поношенный пиджак на вате. Вот и весь гардероб. Бани нет во всей деревне. Зимой вообще не моются, а летом купаются в ставе (пруду). Когда нужно переменить белье, запирается в хате, снимает с себя все, стирает и снова надевает. От мужа остались изношенные ватные брюки (они, конечно, перешли мне) и больше ничего, ни одной нитки. Подпола, подвала или погреба нет ни у кого, картошку осенью закапывают в ямы прямо на огороде. Но удивительнее всего, что они не ощущают совершенно своей бедности, напротив, не прочь похвалиться, как сытно и довольно живут. При случае любят подтрунить на кацапами (русскими). "Вот поспеет рябина в саду и брюква в огороде, и у нас будет много фруктов" - говорят якобы кацапы. Я учительствовал до армии в Горьковской и Саратовской областях в деревне, вырос в Чувашии, но такой ужасающей бедности нигде не встречал. Правда, в Чувашии носили домотканую одежду, лапти. Но зато все это в изобилии, с запасом на много лет, а то и на всю жизнь.

А вот пищу готовить украинцы мастера. Тыкву, например, у нас вообще не едят, а тут из нее готовят прекрасные галушки, не говоря уже о знаменитом украинском борще. Я впоследствии пытался научить жену варить такой борщ, но ничего не получилось. Нет такого борща и в ресторанах, хотя и называется украинским». Чудный борщ ешь каждый день и не надоедает. Поэма, а не борщ. О гостеприимстве и добродушии украинцев я уже писал. Впрочем, в характере украинцев и русских особенной разницы нет. И там и там есть и хорошие, и плохие люди.

С первых дней я регулярно ходил работать в колхоз. Всю осень и зиму молотили пшеницу. Колхозы при оккупации так и остались, не распустили. Внешне как будто ничего не изменилось, все так же бригадиры ежедневно наряжали на работу, люди молотили, зерно в бестарках возили на склад, водяная мельница действовала беспрестанно. Трудодней, правда, не было, но работающим пленным время от времени выдавали зерно, пуда по 3-4. Хотя формально мы, пленные, были равноправными членами общества, но все-таки ощущалось, что мы люди второго сорта. С нами меньше церемонились, мы выполняли самые трудные работы. Стояли сильные морозы, ветхая шинель согревала плохо, но работа согревала, благо питались неплохо.

Как-то зимой в сильную метель нас выгнали расчищать дорогу. Тут я впервые увидел евреев. Их расстреляли не всех, несколько семей, главным образом женщин и детей, оставили. Их тоже выгнали расчищать дорогу (тракт, по-видимому, имел стратегическое значение). Присматриваюсь к ним. Несколько женщин средних лет и дети от 10 до 18 лет. Девушки круглолицые, полные и, удивительно, не брюнетки, а блондинки. По виду нельзя сказать, чтобы особенно замученные, даже шутят, улыбаются, немного не прочь и пококетничать. По слухам их посещают по ночам полицаи, особенно если пьяные. Но держатся особняком, молча. В разговоры не вступаем и мы, полицаи рядом, лучше от греха подальше.

Позднее, летом, мне показали место расстрела евреев. Вывели их ночью, отвели от деревни с километр в поле, расстреляли и закопали в овраге, в его начале, небольшой ложбине. Расстреляли и кое-как прикрыли землей. Местами видны ноги и руки убитых. Сколько их, точно не знаю, среди убитых были женщины и дети.

Заканчивая тему о евреях, надо добавить, что ненависть к ним, или хотя бы неприязнь, среди украинцев была. Мне рассказывали, что в то время, как украинцы, изнывая от жары, из последних сил сапали буряки (пололи свёклу), жены евреев целыми днями нежились на коврах со своими отпрысками в тени деревьев в центре деревни А мужья занимали в колхозе все выгодные должности.

Камыш шумел в печи

Бывший председатель колхоза эвакуировался в начале войны на восток. Семья жила от меня через два дома. Мать, толстая женщина и дети, пять или шесть. Старшие выходили на работу, но все-таки сильно бедовали. Младшие приходили часто ко мне, я всегда давал им хлеб. В деревне остался один коммунист. То ли он не стал эвакуироваться, то ли вернулся из плена, не помню. Как-то на дорожных работах уже летом 42-го года я с ним разговорился. "А у меня вчера во рту дуло нагана побывало», - сообщил он и рассказал, что ночью приходили полицаи, требовали денег и самогона, угрожали. Сам он симпатичный, тихий мужик лет 40, никаких должностей в колхозе не занимал. Я посоветовал ему уйти из села, устроиться где-нибудь, пока не придут наши. Он не мог решиться, очень был напуган. Через неделю я узнал, что его расстреляли полицаи. Ночью, за деревней.

Другой коммунист, бывший председатель соседнего колхоза работал мельником на водяной мельнице. Тоже тихий, разумный мужик средних лет. Его, оказывается, очень любили жители и отстояли от произвола полицаев. После моего ухода он остался там же. Приходился дядей моей хозяйке. С ним я частенько беседовал, не раз заговаривал о партизанском движении, но он был слишком напуган, не хотел даже слышать об этом. Близко сошелся я с тремя парнями. Один - лейтенант Костя, из пленных, красивый, ладно скроенный, роста небольшого, развитой, настроенный боевито. Два фельдшера, оба молодые, в армии не служили, но настроенные патриотично. Один Семен Коваль, другой его двоюродный брат Иван Коваль. Собирались по вечерам у меня, хозяйку я посылал к соседям, я играл на мандолине, пели и беседовали.

Опыта партизанской войны ни у кого не было. Да и как ее вести, если кругом на 30-40 километров голая, как сковорода, степь. В общем дальше разговоров дело у нас не пошло. Был у меня еще друг, татарин Гриша, недалекий парень, с 4-классным образованием, безотказный работяга, весельчак, любитель выпить, примак у Секлетеи, женщины лет 40 (сухая, как щепка). Тот часто приходил ко мне коротать длинные зимние вечера с бутылками самогона в кармане.

Как-то иду с работы. Зима, мороз. Поравнялся с одним пленным. Высокий, худощавый, несколько болезненный вид. Разговорились. По акценту сразу узнал, что он чуваш.

– Откуда, друг?

– Из Горьковской области,

– Ну, насчет Горьковской ты мне не говори, скажи лучше из какого района Чувашии?

– Ядринского.

– Деревня?

– Поселок Канаш.

Мать честная! Земляк, километров десять от моей деревни. Я скал, что из Горького, но приезжал в Ядрин к дяде. Нашлись общие знакомые. Разговорились. 0 том, что я тоже чуваш, конечно, умолчал, а от акцента я избавился еще в детстве. Забегая вперед, скажу, что он оказался мужем Маруси, двоюродной сестры моей жены (тогда будущей, конечно). После войны Маруся вышла замуж вторично, дети (пятеро) уже взрослые, окончили институты, есть внуки. Встреча эта, к сожалению, оказалась последней. Вскоре узнали, что чуваша и татарина Гришу забрали ночью полицаи. Зачем, мы тогда не знали. Только после войны узнал, что немцы образовали из нацменов Поволжья Волго-Вятский легион, туда они, видимо, и попали, там и погибли.

Деревня Конёлы небольшая, но расположена довольно живописно. 4-5 улиц веерообразно сходятся в центре. Там пригорок, на пригорке правление колхоза, каменное здание с колоннами, бывший дом помещика. Но самое примечательное, конечно, став (пруд). У нас тоже есть пруды, но поскольку земля сильно пересеченная оврагами, не больше. А здесь пруд грандиозный. Земля равнинная, хотя плотина невысокая, пруд разливается широко. Шириной с Волгу, может местами шире, а длиной 8-10 километров, тянется до следующего села, а там снова такой же пруд. Полно рыбы (карп зеркальный), дичи, диких уток. Аисты прилетают ранней весной , устраивают гнезда на камышовых крышах хат. Любо-дорого слушать по утрам их пулеметные трели. Это они клацают клювами. Пищи для них хватает с избытком, несметное количество лягушек ведут по ночам свои концерты. Огород моей хозяйки упирается прямо в пруд, так что купаться - рядом.

Как-то в конце ноября рано утром меня разбудил мой друг Марко Караванский:

– Вставай, Петро! Идем таскать очерет!

Ничего не понимаю. Объяснили. Оказывается, пруд покрылся льдом, и можно свободно пробраться на острова, поросшие трехметровым тростником. Этот камыш - прекрасное топливо на всю зиму. Надо спешить, потому что туда устремилось все население деревни. Действительно, по пруду со всех сторон идет народ. Мы с Марко тоже связали по связке. Тут я убедился, что не зря Марко шахтер. Я тоже не из слабых, но скоро замучился, а Марко хоть бы что, тащит, связки, которые куда больше моих. Так работали два дня, пока совершенно не очистили все ближние острова. Тащим, а Марко еще и шутит "Трещит крестьянский пуп".