Чтение онлайн

– Пустят. Вставай, и пойдем.

– А не боишься?

– Чего не боюсь? – не понял Павел. – Тебя?

– Ну что увидят тебя с глупой девицей, которая прославилась сегодня чуть ли не на весь город?

– Мне все равно, кто что говорит.

– А ты не женат?

– Нет, не женат.

Ника потянулась и пошла к выходу. Павел ей начал казаться интересным. Она вообще очень быстро увлекалась. Но ей не понравилось, что он не сказал ей, что ничего глупого она там, на площади, не сделала. А так получалось, что он тоже считает ее поведение, мягко говоря, неумным. Ника решила ему это потом припомнить. Но сейчас ее волновало другое, и она поинтересовалась, как бы между прочим:

– А на чем мы поедем?

– На том же, на чем приехали, на чем же еще? – удивился ее вопросу Павел.

– А как же коньяк? Ты же пил.

– А, ты об этом. Не волнуйся, меня не останавливают.

Ника говорила не об этом, но уточнять не стала, а вздохнула только: «Тогда я на заднем сидении».

Дорогой Павел неожиданно заговорил о книге.

– Давай, пока время есть, поговорим о деле, – начал серьезно, почти совсем по-деловому.

– О каком деле? – не сразу поняла Ника.

– Ну, о книге твоей. Она что, о смерти?

– Что-то вроде того.

– Любопытно. И большая?

– Достоинства книги оцениваются не по ее объему.

– Значит, все-таки маленькая.

– Общая тетрадка в клеточку. Школьный стандарт.

– Интересно, как можно целую тетрадку исписать, описывая смерть. Так много – и не о чем.

– Она тоже заслуживает внимания. Как можно писать о жизни, если есть она? Жизнь конечна, временна и так далее, а она – вечная.

– Ты ее боишься?

Удивленно вскинула голову, собралась было заметить, что это к делу не относится, но почему-то захотелось ответить честно и откровенно. Может, потому что он сам заговорил об этом, значит, хотел понять, и потому еще, что устала Ника носить это в себе.

– Да, боюсь, – призналась тихо.

И захотелось сильно заглянуть ему глаза, но он сидел впереди и смотрел на дорогу.

– А ты боишься?

– Нет, – ответил уверенно, – не боюсь.

– Не обманывай, зачем? Ее все боятся. Я же с тобой откровенно, – обиделась даже.

– А если я и вправду не боюсь? Да, я знаю, что не минуешь ее. И в бессмертие души не верю. Но не боюсь почему-то.

Машина остановилась у светофора, и он обернулся на мгновенье. Нике удалось заглянуть ему в глаза, и она поняла, что он не лжет.

– Почему? – спросила изумленно.

И захотелось что-то сделать, прикоснуться к нему, что ли, чтобы перенять часть этого спокойствия перед той, кого боялась Ника очень, даже забыть не могла: что бы ни делала, всегда в мозгу молоточками: «А ведь ты скоро умрешь. Для тебя не будет ничего. Тебе будет никак, ни плохо, ни хорошо. Она приближается, слышишь? С каждой секундой она все ближе и ближе. И тебя, Ника с каждой секундой все меньше и меньше».

А Павел впервые видел человека, который был молод, красив и, по всей видимости, здоров, а думал о смерти.

– То, что я не боюсь, – это естественно, Ника. Потому что естественно жить и естественно умирать. Всему свое время, понимаешь? И для меня, видимо, сейчас время наслаждаться жизнью.

– Я понимаю. Ты просто стараешься не думать об этом, ты можешь забыть. Научи меня забыть, – попросила, и коснулась лбом его плеча. Коснулась и выпрямилась тут же, и неловко за себя стало, даже стыдно.

Сделал вид, что не заметил ничего. «Кури», – предложил Нике.

Они замолчали надолго, и думали они друг о друге.

«Вероятно, она все-таки больна, психически больна. Не в том смысле, что шизик, а все-таки это ненормально – в ее возрасте так много думать об этом, так бояться смерти. Такое обостренное восприятие мимолетности жизни – явный признак нервного расстройства», – думал Павел о Нике. И хотелось ему обнять ее крепко, успокоить, спасти от этого страха, оберегать ото всего. Хотелось сделать что-то, чтобы забыла эта хрупкая девушка о смерти, и чтобы поверила, что он ее ото всего защитить сможет, даже от этого.

А Ника завидовала спокойствию Павла, уверенности в себе и силе, которые ощущались ею идущими от него даже физически как нечто теплое и уютное. И доброе, конечно же. И очень не хотелось ей потерять все это.

Но подумалось вдруг, что вот едут они, молодые и здоровые, говорят о чем-то. И кто-то еще тоже едет, и тоже перед этим праздновал что-то, и тоже пил коньяк. Едет этот кто-то, вспоминает о вкусном обеде, которым его только что накормили, и спешит к женщине, которая ждет его, и с которой ему не терпится заняться любовью. И не смотрит на дорогу, а если даже и смотрит, то видит не светофоры и бегущие навстречу машины, а эту женщину: красивую, стройную, гибкую, обнаженную, сгорающую от страсти. И… все может произойти. Потому что ни о ком не забывает та, о которой сейчас все забыли.

Жутко стало Нике, жутко и страшно, даже мурашки по спине побежали. И не хотелось ей снова в одиночестве переживать этот ужас. И сказала она громко, но неуверенно:

– Паша, а что, если сейчас вдруг – авария, и погибнем совсем.

Так сказала, что даже ему стало жутковато. Захотелось успокоить, и не находилось слов. Предложил только:

– Если хочешь, то обратно на троллейбусе поедем. Или вообще – пешком.

– Да нет, не надо пешком, – улыбнулась печально, – от судьбы не убежишь. И с пешеходом много чего случиться может.

В ресторане Павел совсем не пил, и Ника поняла, что это из-за нее. Сама же Ника пила много, потому что вино было вкусное, а она любила вкусное вино. И много курила. Павлу, кажется, не очень нравилось, что она так много курит, но он сам купил для нее дорогие сигареты, и каждый раз протягивал горящую зажигалку, как только в руке у Ники оказывалась новая сигарета.

Они совсем почти не говорили, а только сидели друг напротив друга и смотрели в глаза, и пытались прочесть в них все, но в них не читалось ничего, кроме внимательного желания прочесть все.

В ресторане было какое-то особенное освещение: вроде бы и светло, но в то же время и полумрак. И некрасивое лицо Павла казалось другим: черты его утончились и тепло светились добрые, мягкие глаза. Сейчас он казался Нике даже красивым. И хотелось, чтобы он обнял ее крепко, согрел, чтобы передал ей часть своего спокойствия и своей силы. И хотелось обнять его, запустить руку в его мягкие волосы… Почему-то она была уверенна, что они непременно мягкие и шелковистые… И досадно было, что он с ней только подчеркнуто вежлив, и не делает попыток обнять ее, или сесть поближе, или положить руку на ее колено, или пригласить ее потанцевать. Хотелось, чтобы он сказал ей что-нибудь двусмысленное, что можно было бы истолковать как неприличный намек. Но Павел был молчалив и подчеркнуто вежлив – и только. И поэтому Ника начинала злиться, нервничать. И поэтому еще она много пила вина и много курила.