Чтение онлайн

действительно жестокими. Для нас, летчиков, кроме ежеминутной опасности, там была еще адски

тяжелая фронтовая работа. Не успеешь приземлиться, и опять надо вылетать, опять до изнеможения

вертеться в бешеном хороводе, драться с врагами, которых втрое, впятеро больше.

Тогда мы прикрывали переправу через Дон у Калача. Наши войска отступали. Гитлеровцы прорвались к

Харькову, лавиной покатились к Воронежу.

29 июля 1942 года. Возвратилась из боя наша шестерка истребителей. Сели на аэродром. Вдруг над

головами появляются две эскадрильи «юнкерсов». Пришлось нам отгонять бензозаправщики и взлетать

на остатках горючего.

Врезался я в строй фашистских бомбардировщиков. Одну машину сбить успел, но воздушный стрелок

[112] с другой резанул очередью по моей кабине. Раненный в лицо, я потерял сознание. Очнулся и вижу: мой ЛаГГ-3 штопорит, целясь носом прямо в Дон.

Не знаю, как сумел вывести самолет из штопора и дотянуть до высокого берега. Почувствовал удар — и

опять ночь в сознании.

Второй раз пришел в себя спустя несколько часов. Ничего не вижу, только слышу разговор:

— Как думаете, зрение к нему возвратится?

— Будем надеяться на лучшее.

Возможно, я пошевелился или застонал, только чей-то голос заметил:

— Обратите внимание, к нему возвращается сознание! — и приблизившись спрашивает: — Молодой

человек, вы меня слышите?

Чувствую, вопрос относится ко мне. С трудом, пересиливая боль, приоткрываю глаза. Тот же голос

интересуется :

— Скажите, что вы сейчас видите?

— Вижу... седую... бороду. .

Позже узнал, что густой бас, который я тогда слышал, принадлежал знаменитому профессору Филатову.

Это он сделал мне операцию и возвратил зрение.

В тот день сбили не только меня. На аэродром не вернулись многие из наших летчиков. Но задача была

выполнена. Мы не позволили гитлеровцам бомбить наши войска. Недаром еще с начала 1942 года наш

полк носил звание гвардейского, а двенадцать летчиков полка были Героями Советского Союза.

И все же, критически оценивая свои действия, многие сознавали, что опыта у нас недостаточно, в боях

допускаем немало ошибок. Некоторым из летчиков эти ошибки стоили жизни.

Понимал это и командующий воздушной армией. Поэтому он решил тогда: как ни трудно складывается

обстановка на фронте, летную молодежь в бой не пускать, а учить, пока она не овладеет каким-то

минимумом тактического мастерства. Командующий взял на себя риск, и наш полк перебросили на

аэродром подальше от линии фронта, куда фашистские бомбардировщики летали не часто.

Тут мы время зря не теряли. Каждый день был насыщен до предела. Проводились многочисленные

учебные [113] полеты, в которых сколачивались пары, четверки, восьмерки истребителей. А это нам

особенно требовалось. Молодым летчикам необходимо было привыкнуть друг к другу в воздухе, изучить

любые приемы напарника, усвоить его летный почерк.

Ведь вот вспоминаю Колю Гудилина. Вроде бы и летал неплохо, а в паре держаться не умел. Как только

ведущий начнет энергичный маневр, Коля сразу отстает. Или Вася Бондаренко. Три дня он участвовал в

боях и трижды «мессершмитты» спускали его на парашюте. Зато как мастерски воевали они потом.

Наука пошла им впрок!

Учили нас боевые летчики, старшие лейтенанты Амет-хан Султан, Аркадий Ковачевич, старшины

Владимир Лавриненков, Иван Борисов и многие другие. Полеты продолжались две недели — большего

срока командующий выкроить не мог. И все же подготовку мы получили основательную.

Полк вернулся на фронтовой аэродром. С ходу вступил в бой. Уже за первые три дня наши летчики сбили

32 вражеских самолета, не потеряв ни одного своего.

Прилетел командующий. Возбужденный, улыбающийся, ходил по самолетным стоянкам, беседуя с

летчиками.

— Начинается новый период войны. Вырастет новая слава девятого гвардейского полка, — говорил

генерал. Он-то видел дальше нас и знал больше...

* * *

Вновь прибывший, если он до того уже побывал в боях, быстро вливается в полковую семью. Именно так

и приняли мы капитана Георгия Кузьмина, общительного, веселого парня. Он ходил немножко

прихрамывая, но на это никто не обратил внимания. Тем более что уже в первый раз человек отлично

слетал на задание. Вопросов к нему не было, и к вечеру мы уже запросто называли его Жорой.

После ужина летчики эскадрильи собрались в землянке и стали укладываться спать. Завтра чуть свет

опять предстояло идти в воздух.

Дольше всех укладывался Кузьмин. Раздеваясь, он [114] неуклюже возился. Потом что-то уронил.

Послышался глухой удар о дощатый настил, будто упало полено.

Его сосед по нарам, присмотревшись, воскликнул:

— Жора, это что у тебя?!

Кузьмин промолчал.

— Так ты на протезах? Как же летаешь?

— Нормально летаю. Привык!. — ответил Кузьмин с оттенком давней, приглушенной временем грусти.

Его начали расспрашивать. Он коротко и скромно рассказал, что был ранен в воздушном бою еще во

время войны с белофиннами. В госпитале ампутировали ступни обеих ног. После этого он сделал все

возможное, чтобы вернуться в строй.

Кто-то потушил керосиновую горелку. Землянка погрузилась во мрак. Но разговоры утихли не сразу.

Кузьмин рассказывал о том, где побывал раньше, до нашего полка. Он умел тепло и образно говорить о

людях. Почему-то теперь летчики стали обращаться к нему на «вы».

Я лежал в темноте с открытыми глазами, стараясь объяснить себе перемену в отношениях людей. Ничего

особенного не произошло, просто мы лучше узнали Кузьмина. Он был постарше нас не только годами, но

и жизненным опытом. Давно состоял в партии. Оставшись без ног, Кузьмин не захотел спокойной жизни.